В темном кабине такси палит разгар дневного сна. Глаза водителя встретились с холодным, почти мутным взором молодого пассажира - Альбинаса. Его черные волосы на лбу образовали тонкую полосу, словно прикованную к виску окровавленной повязкой.
А две пули в меня попали, с тех пор я инвалидом стала… Не слушался меня Альбиночка… Ругался на меня, что я его жизнь погубила… А что я могла сделать? Курил он и водку пил лет с пятнадцати. С осени прошлой и дома не бывал, все у шлюхи у этой… Опоила она его чем-то… А в милиции говорят: «Не наше дело… Может быть, любовь…» Придут скажут: «Вы на сына повлияйте…» А как же я повлияю? Он ведь и дома не бывает… и не слушает меня совсем…
Я совсем сломалась, тяжело гудело в голове, и я с досадой думала о том, как некстати все это.
— Вам эти ножи знакомы?
— Конечно, конечно, — обрадовалась она. — Вот этот нож я из Латвии привезла еще до войны, при Сметоне было еще. Очень он хороший, этот ножик, я им всегда капусту шинковала, и хлеб им резать удобно…
Она радовалась ножу, как ребенок радуется случайно найденной вещи, которую потерял, и уже смирился с утратой, и вдруг неожиданно нашел вновь.
— Овощи им хорошо резать, я-то ведь каждую вещь берегу…
Ей и в голову не приходило, что ее сын зарезал этим ножом человека…
На лице старшины сверхсрочной службы Ивана Яковлевича Лакса замерло навсегда выражение испуганного удивления. Он говорит, как, наверное, командуют новобранцами на плацу — коротко, четко. Но из-за этого удивленного выражения лица его слова звучат так, будто он сам в них не верит.
— Владимир был послушен, но не дисциплинирован.
— Это как понять?
— Обещания давал, но не выполнял их.
— А вы проверяли?
— В силу возможности. Мне было трудно, потому что моя жена, мать Владимира, умерла, когда мальчику было семь лет. А я очень занят на службе, и он часто оставался без надзора.
— Перед отъездом Владимир украл у вас из кителя шестьдесят рублей…
— Да. Но я бы не хотел, чтобы вы рассматривали это как кражу. Ведь я же ему отец. И в этом вопросе претензий к нему не имею.
— А в каких вопросах вы имеете к нему претензии?
Лакс начал тяжело краснеть, болезненный, плитами, багрянец заливал шею и медленно полз к затылку.
— Вы понимаете, что ваш сын участвовал в убийстве? Что вы тоже несете за это моральную ответственность?
Нелепая, случайная улыбка замерла у него на лице, и только по глазам было видно, как он страдает.
— Я… этому… его… не учил, — сказал он медленно, с запинками.
