В зеркальной атмосфере страха и напряжения, главная героиня ощущает холодный взгляд мужа, когда он раскрывает ей свою тайну. Паника заставляет ее отступать по стене, словно убегая от смертельного удара, пока сердце не замерло в страхе и диком желании убежать.
Мать подрывается, в панике начинает оглядывать всё наше семейство.
— О боже, я совсем забыла, — кладет ладонь на грудь, смотрит на часы. — Это Ролдугин, я его пригласила сегодня. У меня появилась идея устроить аукцион и распродать дедов антиквариат до того момента, как нас объявят банкротами. Ева, ты же понимаешь, что потом у него не будет никакой ценности? Как хорошо, что я заранее позаботилась, еще когда старик заболел, и перевезла часть предметов искусств сюда. Я же не думала, что дом достанется тебе, Ева! Надеюсь, ты не захочешь перетаскивать обратно эти вещи?
— Мне всё равно, — качаю головой, пытаясь понять, с чем связан мамин переполох.
На ней просто лица нет. Ну, пришел оценщик, в чем же проблема? Мамина рьяная деятельность по поводу аукциона вызывает недоумение, но спорить я не решаюсь, чтобы меня не объявили меркантильной бедной родственницей, которая вцепилась в дедовы вещи.
Мама глубоко дышит, стараясь успокоить дыхание, а затем смотрит четко на меня.
— Спрячь детей!
— Что? — не понимаю, что она имеет в виду.
И как она себе это представляет? Она не замечает от меня отклика и обращается уже к балующимся близнецам, которые прыгают на старинном кресле, пытаясь на нем поместиться вдвоем.
— Так, Том и Гектор, верно? Как вас там… — слегка морщится, даже имена запомнить не может, кажется. — Никакая я вам не бабушка, поняли?
— Мама! — подбегаю к детям и пытаюсь прикрыть им уши, но рук катастрофически не хватает, а от Олега помощи ждать и не стоит.
— Что «мама»? — фыркает. — Зовите меня Стефания, ясно?
Затем выпрямляется, когда на пороге появляется представительный мужчина.
— Григорий Александрович, так рада вас видеть. Как раз к завтраку подоспели. Присаживайтесь, Глафира принесет вам приборы. Вы же не откажетесь от чашечки кофе?
И эта поразительная мамина метаморфоза окончательно выводит меня из себя. Вот оно, истинное лицемерие Стоцких — на людях милые, обворожительные люди, дома же — тираны и деспоты, показывающие свое истинное лицо.
— Доброе утро! — раздается приятный баритон гостя. — Надеюсь, не помешал?
— Нет, что вы, мы все так рады вас… — лопочет было мама, но договорить я ей не даю.
Резко встаю, практически опрокидывая стул назад. Нервы сдают окончательно. Терпение, до этого висевшее на волоске, лопнуло.
