Автор
В лесной тени скользит авто по мокрому асфальту, а Елена вдыхает запах мягкой кожаной обивки и естественной сухости древесины — мир погружается во мрак. Кажется, она уснула, но сердце бешено колотится, когда внезапно рулем начинает водить неизвестная мужская фигура.
Но он ни капли не уважал род. Вероятно, деньги были вообще единственной вещью, которую он ценил.
– Поэтому мы с Генриеттой приняли решение, что все, начиная от бизнеса и заканчивая титулом, получит только один из вас, если… – отец взял театральную паузу, что было для него совершенно нехарактерно.
– Если? – выжидательной переспросил братец. Я видел, как при слове “бизнес” у него зажглись глаза.
Прибыльнейшая мебельная мануфактура. Авторские работы из красного дерева, сотни заказов по всему миру и баснословный доход.
"Меня же никогда не прельщали эти опилки, но вот честь рода… Разве мог я позволить этой беспринципной сволочи получить официальный титул барона?
– Если, – продолжила мать, – вы женитесь!
– Что?!
Я не сдержался и все же повысил голос. Слишком уж шокирующими оказались новости.
– И всего-то? – хохотнул братец.
В попытке вернуть чувства под контроль, я снял очки и принялся их тщательно протирать. Это успокаивало.
Шайсе!
Но если моим родителям так нужна невестка, то это действительно не столь сложно.
– Все не так просто, дорогие, – продолжила мать. – Рудольф уже упомянул, что семейные активы должны только расти и, кроме того, наш род не может позволить принять в семью какую-нибудь простолюдинку.
Я напрягся. Дитрих тоже. Впервые за долгие годы наши эмоции совпадали.
– И кто же эта счастливица? – поинтересовался он, в уме явно прикидывая всех незамужних немецких аристократок.
Я занимался тем же и, как назло, не мог вспомнить ни одной.
– Елена Успенская, – гордо возвестила матушка. – Внучка почтенной баронессы Лихтенштайн, которая после смерти фрау получит все ее огромное состояние.
– Шайсе! – я выматерился вслух, чего не позволял себе при родителях никогда. – Да вы с ума сошли! Вы хотя бы видели это недоразумение?!
В памяти всплыло красноволосое и пирсингованное чудище с черепами на майке. Курящее, танцующее стриптиз в русских клубах, говорящее с кошмарным акцентом и имеющее совершенно невыносимый характер. Как она меня обозвала? Фашистом?
– Нет, мы ее не видели, – ровно отозвался отец. – Но это совершенно неважно.
