Кровь еще теплая на спине мужчины. На диване посреди комнаты находится тело человека — его одет в спортивные штаны, голова скрыта под белой накрашенной шапкой. Комната наполнена тяжелым воздухом и слегка насилием.
Лежа сейчас на нарах, вдыхая тяжелый воздух камеры, запах многих потных тел, она вспоминала свои страшные мысли, приходившие ей в голову полгода назад – неужто убили? Заявить в милицию – а в какую? Да и кто он ей, а она – ему? В те дни слезы то и дело заливали ее лицо. Даже Мишка однажды вечером подошел к ней, сел рядом и сказал:
– Мам, ты чего? Ты из-за отца, да? Да ты уж наплюй, его не переделать…"
"Она сквозь слезы по одному своему мужчине вгляделась вдруг в другого – неужто он возвращается к ней? Неужто не зря она его ждала?! Робея, она протянула руку, погладила его по голове и он не отстранился.
В марте вдруг что-то толкнуло ее – она зашла на главпочтамт и как когда-то спросила в отделе «до востребования», нет ли ей писем. Работница посмотрела среди конвертов и вдруг достала из них один.
– Вот… – сказала она.
– Спасибо… – помертвевшими губами проговорила Ирина.
– Не за что… – ответила ей работница.
Едва отойдя от окошка Ирина разорвала конверт. Листок был маленький, мятый, от него исходил даже какой-то странный запах – теперь-то она поняла, чем так пахло то письмо: тюрьмой! Ирину удивило, что буквы оказались меньше обычного – но почти сразу она догадалась: это для того, чтобы больше влезло.
Она усмехнулась, вспоминая, как читала это письмо, как начала понимать, откуда это все – шубы, лимузины, номер для новобрачных. Грядкин, ее Коля-Николай, мальчик с горящими глазами, оказался вором. Он, понятно, об этом не писал – говорил лишь, что сидит сейчас в СИЗО того самого города, где они встречали Новый год, что обвиняют его по разным статьям, писал даже, что он ни в чем не виноват.
Она спросила тут же листок и села писать ему ответ. Написала, что уже потеряла его и рада уже тому хотя бы, что он живой. Написала, что любит. «А что я еще могла написать? – думала она сейчас.
Она и тогда думала так же – загубил. Надеяться на то, что все это ошибка, не приходилось – уже одна только шуба доказывала, что все это чистая правда (шуба так и осталась у Николая – взять ее с собой Ирина не решилась).
В камеру ее отпустили после допроса, длившегося почти сутки. Она так и не признала ничего, и теперь сама не знала, хуже или лучше этим сделала себе.
