Автор
Во мраке храма, где последний приговор был санкционирован, звонок доспехов будоразводил тени. Рамон, в черной кисее, шептал последние слова своему отцу перед исчезновением жизни. Нежная мольберта на столе освещала его лицо, словно застывшая плащевая маска, подчеркивая нерешительность и трагизм момента. Этот необычный сюжет облекается в химерическую атмосферу тайны, приговора и предательства, где каждый вздох становится последним....
А наутро ученому привезли письмо с повелением покинуть Аген в течение трех дней и никогда больше не появляться в городе. Кто так решил: Авгульф или молодая королева, и что она сказала мужу, Эдгар так и не узнал, да и не хотел знать. Про окрестные земли письмо ничего не говорило, и он уехал в замок Рамона. Что бы там не случилось между братом и его людьми, Эдгара они приняли. Оставалось только дождаться возвращения брата, а там… там видно будет.
Прощание вышло скомканным. Лия плакала. Рамон поцеловал ее в последний раз, помог взобраться в седло.
— Поезжай. — Сказал Рамон. — И не оглядывайся. Плохая примета.
— Я не боюсь дурных примет.
— Я боюсь. Когда они касаются тебя."
"— Тогда не буду оглядываться. Что с тобой сделают, когда вернешься?
— Ничего. — Через силу улыбнулся он. — Скажу, что ты меня околдовала. В худшем случае пожурят.
Лгать грех, но сказать правду и вовсе невыносимо. Кому станет легче, если девочка начнет терзаться виной? Поверит, должна поверить, ведь до сих пор он ее не обманывал.
— Приедешь?
— Непременно. Как только смогу вырваться.
Он снял перстень с гербом, протянул девушке:
— Возьми. Если не получится свидеться, пусть останется на память.
Она надела кольцо на большой палец, попробовала — вроде не падает.
— Не знаешь, кто там? — Рамон указал на живот. — Глупо, откуда бы ей знать.
— Мальчик.
— Славно. — Теперь он улыбнулся по-настоящему.
И пусть он будет называть отцом кого-то другого.
Рыцарь выпустил ее руку. — Поезжай. И не оглядывайся.
Лия всхлипнула, тронула поводья. Рамон долго смотрел вслед, пока кавалькада не исчезла за горизонтом. Взобрался в седло и поехал домой.
Если бы за измену просто рубили голову, Рамон был бы счастлив. Да пусть хоть четвертуют. Лишь бы не стоять перед притихшей толпой. А может, толпа и не была тихой, просто он сам не слышал ничего кроме биения сердца.
Одному господу ведомо, чего стоило держать голову гордо поднятой, когда трещала срываемая котта, что носят поверх брони. Пока снимали доспех. Любуйся, народ, вот кольчуга коварного и вероломного рыцаря! Народ любовался. Когда еще увидишь, как с рыцаря снимают броню, деталь за деталью, оставляя лишь в нательной рубахе.
Когда Рамон подъезжал к воротам, его уже ждали. Ночь под стражей, наутро — суд.
