В глубоких улицах старого города дым без огня накрывало все вокруг, казалось, что каждый дом прячется за обёрткой тусклой завесы. Я вскрикнула и отстранилась — но было уже поздно. Мое скрипучее пальто не могло выдержать новое испытание, воткнувшись в грязь прямо как перчатка, покрытая мерзкими потеками. Ах ты... — пробормотала я, заметив что извозчик — мужичок средних лет с пропитанной внешностью — мне улыбнулся злорадно через плечо....
— Почему ты так хотела изуродовать меня? Не убить, не уничтожить, а именно искалечить?
Пауза длилась так долго, что я решила, будто ответа не последует вовсе. Видимо, об этом же подумал Томас, потому что он воскликнул с нарочитым дружелюбием:
— Да ладно тебе, Анабель! Оставь притворство хотя бы сейчас! Ты же знаешь, что твой папочка защитит тебя от любых неприятностей. Мне никто не поверил тогда. И уж тем более мне никто не поверит сейчас, когда почти весь высший свет втихую шепчется о моем якобы безумии.
И опять отчаянно долгая пауза из числа тех, которые так и тянет разорвать криком. Напряжение словно пульсировало между Томасом и Анабель. Тишина давила на уши так сильно, что я невольно стала считать удары своего сердца.
— Потому что никто из женщин тогда не посмотрел бы на тебя с вожделением, — наконец, почти неслышно, сказала Анабель. — Ты всегда умел нравиться, Томас. У тебя всегда была масса поклонниц. А так ты бы принадлежал мне и только мне!
Последнюю фразу она выдохнула с такой страстной убежденностью в собственной правоте, что мне стало не по себе. О нет, я ошибалась. Это не любовь. Это какая-то болезненная одержимость, которая до сих пор не прошла.
— И у тебя всегда было множество поклонников, — парировал Томас. — Но мне никогда и в голову не приходила мысль изуродовать тебя, чтобы никто больше не посмотрел на тебя с вожделением.
— В том-то и дело, Томас, — с горькой улыбкой проговорила Анабель. — В том-то и дело. В паре всегда один любит, а другой позволяет себя любить. Я обожала тебя. Не представляла без тебя своей жизни. А ты… Ты лишь принимал от меня поклонение как должное. С твоей стороны этот брак носил характер расчета.
— Ты хотела стать мученицей в глазах высшего света, — с гримасой отвращения перебил ее Томас. — Чтобы все восхищались твоей самоотверженностью и якобы благородством. Ставили тебя в пример, восхваляли на все лады твою отвагу. И жалели меня.
