В глубоких улицах старого города дым без огня накрывало все вокруг, казалось, что каждый дом прячется за обёрткой тусклой завесы. Я вскрикнула и отстранилась — но было уже поздно. Мое скрипучее пальто не могло выдержать новое испытание, воткнувшись в грязь прямо как перчатка, покрытая мерзкими потеками. Ах ты... — пробормотала я, заметив что извозчик — мужичок средних лет с пропитанной внешностью — мне улыбнулся злорадно через плечо....
А во-вторых, как я успела узнать, в лечебнице крайне не одобряются посещения больных посторонними лицами. Только родственникам разрешены краткие визиты. Отсюда следует вопрос: как же леди Патрисия умудрилась обойти это ограничение? Неужели вступила в сговор с какой-нибудь сиделкой? Нет, бред! Все девушки, с которыми я познакомилась здесь, искренне ценили свои места и вряд ли пошли бы на столь значительное нарушение.
«Есть объяснение намного проще, — вдруг осознала я. — Все это было затеяно намного раньше того момента, когда леди Патрисия попала сюда.
— Правда, я все замечательно продумала? — требовательно спросила у меня леди Патрисия и до побелевших костяшек стиснула руки, которые держала на коленях перед собой.
О, как я хотела высказать в лицо этой так называемой дамы из высшего света все, что думаю о ней! Сказать ей, что она лживая, лицемерная тварь, которая думает лишь о собственном благе! Но вместо этого я лишь с трудом поднялась на ноги.
— Самая большая ваша проблема не в шраме, оставшемся после взрыва, — холодно обронила я, глядя на нее в упор. — Самая большая ваша проблема в том, что у вас обезображена душа.
После чего величаво отправилась к дверям, изо всех сил стараясь передвигать ногами как можно быстрее.
Леди Патрисия не проронила ни слова все то время, пока я медленно ковыляла к дверям. И лишь после того как я выскользнула в коридор, с нескрываемой ненавистью прошипела мне в спину:
— Все равно Томас сам виноват! Мог бы и поделиться с родителями!
* * *Утром меня почтил визитом сам лорд Питер. Он вошел в мою комнату, когда я сидела за столом, невыспавшаяся после бурной ночи, и мрачно ковырялась ложкой в густой склизкой овсянке, не испытывая ни малейшего аппетита.
