В теплом, застывшем душном офисе сквозь бетонную стены прорывается жара. Два мужчин одурманивают колой в попытке отогреться от знойного воздуха, пока холодильник словно пустует, не выпуская ни одной банки. Здесь каждый день воспринимается как вечность.
— Уже нашел, — сказал сидящий на ковре и засмеялся. Вслед за ним захохотали все присутствующие, включая двоих охранников. В те времена в Средней Азии еще неплохо понимали русский язык.
— Наша газета хочет написать о вас большую статью, как вы сражаетесь за свободу и независимость своего народа.
— Какой-такое, сражаюсь, я ни с кем не сражаюсь. У нас мирный кишлак, правда? — все присутствующие в комнате согласно закивали головами, мирный, дескать, очень мирный. — Назови свое имя.
— Семен, Марус Семен Григорьевич, — бородач в камуфляже подошел к главарю и положил перед ним на ковер небольшой полотняный мешок.
— Это мои документы, видите… — обрадовался пленный, по глубокой наивности полагающий, что сейчас же все прояснится и его освободят.
— У КГБ много документов, я знаю… — до того как стать светочем ислама и отцом нации в радиусе ста километров, Мухаммадназар Гадобоев неоднократно попадал в милицию за пьянки и дебош в общежитии душанбинского сельскохозяйственного техникума, студентом которого некоторое время числился.
— Вы можете проверить. Позвоните в редакцию, там меня все знают.
— Не бойся, проверю… — важно изрек главарь. До ближайшего телефона можно было добраться за какие-то сорок минут на вертолете или за трое суток на осле, но пленному знать об этом не полагалось.
— Клянусь, я сказал правду!
Тем временем Гадобоев достал из мешка все, что там было, и разложил перед собой на ковре: паспорт, редакционное удостоверение, какие-то бумаги, два фотоаппарата, портативный магнитофон, блокнот, ручку, расческу, свитер и носовой платок.
— Это все?
— Еще бумажник был и часы, — наябедничал пленный.
— Встань, — скомандовал главарь и что-то коротко приказал на родном языке. Здоровяк в национальной одежде кивнул и вышел.
— Это твое?
— Мое! — радостно воскликнул пленник, шагнул вперед и протянул руку, собираясь вернуть себе свое. Сзади раздалось сдержанное рычание, и он в испуге замер.
— Уже поздно, — заявил Гадобоев, посмотрев на украшающие его волосатое запястье часы, еще совсем недавно принадлежавшие журналисту. — Тебе надо отдохнуть.
