Автор
В ней сквозит жалость — как к заблудшей дочке или заботливой подруге. Лицо не выдаётся симпатичным, но по какой-то незнакомой тяжести и хардкору, делает его уникальным и запоминающимся. А её волосы — безумная спутанность под мальчишку стрижки, как будто она сама их укладывала на ветер. Эта девушка выглядит необычайно скромной, но с какой-то особой силой и надрывом, словно её жизнь полна нелепых испытаний....
Мозги мои, где вы?! Хамить Гарри Поттеру, Герою войны, профессору, пусть даже в Барсучьей гостиной, где все позволено… Вон и Роза на меня квадратными глазами смотрит, пальцем у виска крутит…
Ухмылка профессора превратилась в печальную улыбку:
— Туше, мистер Малфой. Но не шутите с такими вещами, на это надо иметь право.
— Здесь — можно, профессор!
Всегда было интересно, как Санни умудряется чувствовать надвигающуюся неловкость и расправляться с нею одной дерзкой в своей невинности фразой или лучистой улыбкой.
— Да? — Поттер картинно приподнял брови и запустил руку под мантию. — Ну, раз так…
На стол с остатками бутербродов жизнеутверждающе опустилась бутылка Огденского. Не хотел бы я сейчас лицезреть себя со стороны… Поттер привел Малфоя в ступор — спешите видеть, единственный показ!
А Герой войны обвел взглядом остолбеневших учеников и пожал плечами:
— Ну не с пустыми же руками в гости…
— Скорпи, не щелкай клювом! — Театрально прошипела Санни, протягивая профессору свой стакан.
Санни имела в виду матерные частушки про Вольдеморта, которые мы сдуру начали сочинять в один из особо скучных вечеров в Восточной башне. Частушки произвели фурор, и теперь каждый посетитель Барсучьей гостиной считал своим долгом внести посильную лепту в их сочинение и добавить пару четверостиший.
Орать матерные частушки про Вольдеморта при Гарри Поттере?! Может, Авада все-таки гуманнее?.. Так подумал я, хлопнул полстакана огневиски и заголосил вслед за Санни:
— В Хогвартсе, в Хогвартсе,В злое**чем Хогвартсе,Спичка тоже «Чистомет»,Только маленький еще!Огневиски и забористый мат сделали свое гнусное дело: куплета после двадцатого «высокое собрание» перестало прятать глаза от профессора, а после тридцать пятого даже начало подпевать.
