В кабинете Виктора Викторовича зазвонил телефон, прерывая тихий утренний шум. Подняв глаза на часы, майор понимающе улыбнулся: рабочий день почти завершился. Однако даже после трудового дня он не мог исключить срочные дела. Он задумчиво рассматривал холодильник надеждой на приготовленный ужин, если позволит его добраться домой. В трубке раздался знакомый голос — тот самый Кикоть, вызвавший неприятные мысли о неожиданных визитах....
Я хорошо ориентируюсь на местности, куда-нибудь да выберусь. Но вот как быть с Самариным? Ему одному здесь точно крышка! К тому же, друзей не бросают!
Пожалуй, я только сейчас задумался над тем, что такое друг. Сослуживец — да, тут все понятно. Братья по оружию. Но друзей среди солдат у меня не было. Я вообще старался не заводить друзей на войне, потому что они имели свойство умирать. И сейчас я понимал, что от моих действий зависит не только моя судьба, но и судьба друга и товарища по несчастью.
Кто для меня Самарин? Друг! Пожалуй, единственный друг.
Едва мы подошли ближе, как навьюченных ослов отвязали и куда-то отвели. Дальше мы шли сами, подгоняемые конвоирами.
Кишлак представлял из себя два десятка покосившихся строений, сложенных из камня, глины и деревянных жердей. У каждого кишлака был небольшой открытый двор, заваленный всевозможным хламом. Все они разделялись оградами, либо каменными, либо деревянными. Стекол в окнах, конечно же, не было, только грубые деревянные ставни с какими-то тряпками.
Внутри одного из дворов я увидел висящие на стенах цветные ковры.
Не секрет, что афганцы очень религиозны, для них пропустить намаз, то есть ритуальную молитву, это харам… И поэтому у каждого мусульманина при себе есть молитвенный коврик — своеобразный атрибут, к которому тот испытывает трепетное и бережное отношение.
Насколько я помнил, у мусульман подобный намаз это что-то вроде цикла и проходит он до пяти раз в день.
Видимо я задумался и остановился, потому что молодому Саиду это не понравилось и он снова толкнул меня в спину. Однако сейчас было важно понять и принять — мы живы просто потому, что представляем для них некоторую ценность. Ценность, которую можно продать. Нас вполне могли добить и бросить там же, у горящего грузовика. Все наши права перестали соблюдаться ровно в тот момент, когда на нас надели веревки.
Рабом я не буду ни при каких обстоятельствах. Терпеть издевательства тоже не намерен и не позволю, чтобы об меня ноги вытирали. В пределах нормы. И делать это я намерен не криками и воплями, не силой и сопротивлением, а умом и смекалкой. Нужно только найти правильный подход.
Впрочем, не похоже, чтобы у них были намерения издеваться над нами. Странные они.
Нас вместе с Самариным отвели в один из дворов.
