Я шагаю по мрачной тайге Сибири, где июльские дожди смешались со снегом. Воздух здесь пропитан хвоей и смолой, где-то вдалеке играют кузнечики, утопая в редких птичьих трелях. Я впереди, ощущаю прикосновение мха под сапогами и цепкие ветви скользят по старой куртке. Рядом двое новичков тянутся за мной, как паровозы на последнем издыхании....
Мать только ушла, и я лежал, глядя в потолок, где пятно от протечки уже расползлось, как тень какого-то чудовища.
Парень не соизволил постучать, распахнул дверь и влетел как ураган.
— Макс! — Стёпа ворвался в комнату.
Парень был моего возраста — ну как моего, возраста этого тела. Лет семнадцати, худой, с развитой мускулатурой и глазами, блестящими от возбуждения."
"Его рубаха была мятой, а на щеке — пятно сажи, будто он копался в угольной куче. Макс неплохо с ним общался, они вместе ходили на речку, купались, дрались с другими деревенскими пацанами, когда было надо.
А потом, когда деревня зашептала, Стёпка приходил всё реже. Вечно находились какие-то дела, пока, наконец, Макс не слёг. Вот тогда Стёпка пришёл ещё пару раз и совсем пропал. Но можно ли его винить, учитывая, что говорят в деревне про болезнь? Конечно, никакой заразы на мне не было.
Я вообще сделал вывод, что Макс получил укус какого-то видоизменённого паука, яд которого медленно убивал его. Но уровень суеверия в деревне оказался катастрофических масштабов.
— Ты встал! Говорят, ты встал! И знаки приручителя проявились полностью до совершеннолетия! Это правда? — Стёпа схватил меня за руки. — ЭТО ПРАВДА! Обалдеть! Без обряда!
Я взглянул на свои руки. Татуировки всё ещё горели на коже — красные, с извивающимися узорами, похожими на змей. Пульсирующие, будто живые. Затем перевёл взгляд на руки Стёпы — никаких знаков, что неудивительно. Парнишка был простым сыном травника и об обряде мог только мечтать.
Вот и вся разница.
А интересно получается.
Пробуждаешь зелёные татуировки — умеешь только управлять питомцем и получаешь звание Мастера.
А вот рождённый с красными умеет ещё и отлавливать, ухаживать за зверьём и заставлять его эволюционировать.
— Правда, — буркнул я, садясь на кровати. — Только… ничего не помню. Болезнь отступила, но память как в тумане, понимаешь?
Удобно это, ничего не помнить. Можно спросить что угодно, и никто не удивится. Память Макса оказалась достаточно скудной в плане питомцев, лишь какие-то обрывки собственных убеждений.
Стёпа плюхнулся на табурет, стоявший у стены, и чуть не опрокинул глиняный горшок с травами.
— Ничего не помнишь? Серьёзно? Да ладно, освежим, что нужно! Слушай, — он вдруг замялся и посмотрел в пол.
