Автор
В темном особняке жестокий папашка угрожает дочери Алексея, но она решительно против соглашения. Малышка стойко сопротивляется давлению семьи на фоне атмосферы тьмы и безвыходности ситуации, ощущая себя единственной надеждой на свет.
Верх наглости!
– Но… но, Демьян Романович… – заблеяла женщина мне вдогонку, сразу потеряв всю свою спесь. Однако я уже был не просто зол, а в настоящем бешенстве. Уже мысленно прикидывал, сколько сейчас угроблю времени на поиски своего любимого чада, бегая по этажам, вместо того, чтобы закрывать неотложные задачи перед отлетом.
Однако, на мое счастье, долго искать не пришлось. Стоило только открыть дверь и выйти в приемную, как взгляд моментально выхватил проказницу, сидящую на столе секретаря. И у нее явно все было просто восхитительно.
Доминика с самым беззаботным видом болтала свешенными с края столешницы ногами в красных кедах и уминала за обе щеки булку с повидлом. Обильно размазав последнее по своим румяным щекам. Два хвостика на макушке забавно пружинили, когда дочь вертела головой. Так она еще и умудрялась что-то напевать себе под курносый нос с набитым ртом.
– Доминика? – уставился на дочь вопросительно, упирая руки в бока.
– О, пливет, папочка! А я тут тебя зду, с тетей Калиной, – просиял ангельской улыбкой мой маленький чертенок.
– Ничего не хочешь мне рассказать, малышка?
– Лассказать? – Ника задумчиво сморщила носик, поднимая глаза к потолку. Приложила пальчик к подбородку, вроде как задумалась, и, готов поспорить на что угодно, собиралась сказать: “нет, папочка”. Но тут заметила маячившую у меня за спиной няню и выдала испуганное:
– Ой…
Права Марья Ивановна, отдам дочь в драмкружок. Актриса из нее получится непременно достойная Оскара. А то и двух.
– Ника, ты понимаешь, как сильно ты меня подставила? – спросил я, подхватывая мелочь на руки и пересаживая с рабочего стола в кресло.
– И я уже тебе объяснял, что стол для того, чтобы на нем писать, Доминика. А стулья, чтобы сидеть.
– Мне не нлавится эта няня, – пробурчала Ника, пропуская мимо ушей мои слова.
Дело было десятью минутами позже встречи в приемной, у меня в кабинете.
– То есть три месяца нравилась, а тут что-то резко поменялось?
– Не кличи на меня, – надула губы дочурка. А у меня в сердце совесть кольнула. От вида этой искренней детской обиды на кукольном личике перевернулось все к чертям. Я сжал челюсти от злости на самого себя и вздохнул.
