Автор
Жизнь обычной семья становится непредсказуемой, когда начинается тайная одержимость одной из женщин в этом доме. С каждым взрывом ее гнева и стремлений к самовыражению, уютный дом превращается в сцену для настоящих битв между матерью, дочерью и женой.
В лицо бросается жар:
— Н-не нужно, — наконец отзываюсь я, вспомнив, что ртом можно еще и разговаривать, а не только судорожно дышать. — Я просто не привыкла к такой еде. Запах странный и…
— А к какой вы привыкли? — не отстает Роман.
— К д-домашней, — сама себе кажусь какой-то непроходимо глупой. Ответы кажутся слишком очевидными и примитивными. Тогда зачем он спрашивает? Хочет меня смутить?
Злится, что наговорила ему гадостей, и теперь хочет самоутвердиться за мой счет?
— Завидую, — отзывается он вдруг, опуская вилку в тарелку, и откидываясь в кресле.
А я понимаю, что это очередной камень в Галин огород, а вовсе не в мой.
Пытаюсь найтись, что ответить. Но мама как всегда, впереди планеты всей:
— Так мы пока у вас гостим, тоже глядишь вас к чему домашнему приучим. Это у нас на раз-два. Заодно и кухню вашу новую опробуем. Да ведь, Сонь?
— Значит, Соня сама для мужа готовит? — будто промежду прочим спрашивает Рома, складывая на груди свои огромные ручищи.
А мне под кожу забирается странное ощущение, что этот, казалось бы, простой вопрос насквозь пропитан ревностью.
— Ой, да что она там готовит, — отмахивается мама, очевидно почувствовав опасность для Галиного положения в данном вопросе: готовить-то моя сестра действительно особо не умеет. — Генка как укатил в Москву, так толком и не приезжал. Эта вообще непутевая такая, что боюсь, он как приедет на развод подаст.
О, ну блеск! Решила за мой счет Галино положение укрепить? Так сказать, контраст создать.
— Не подаст! — отрезаю я, до боли впиваясь пальцами в мягкую обивку стула. — Настоящая любовь еще и не такие испытания вынести может!
Да этот сукин сын не только не подаст, но еще и как на привязи теперь меня держать будет. Шантажист хренов!
— А ты любишь своего мужа? — без обиняков спрашивает Роман, одаривая меня подозрительным прищуром.
"Во рту пересыхает, но я просто физически не могу сейчас потянутся к своему бокалу, потому что руки дрожат, будто у меня приступ Паркинсона.
— Конечно, — выходит как-то глухо, а потому продолжать врать я не решаюсь.
Страшно. Помятуя то, как он безошибочно разгадал всю мою боль при нашей первой встрече, теперь кажется, что он меня насквозь видит. И все знает.
Знает, что я вру сейчас. Знает, что я соврала сегодня в комнате.
