Эта атмосфера обычного советского двора была настолько теплой, уютной и домашней, что мне даже на миг захотелось вновь стать пятидесятилетним и посидеть с мужиками за тем столом, поиграть в домино, поговорить взахлеб обо всяких пустяках и послушать душевные мелодии.
Миновав первый двор и заехав в следующий, который как раз и относился к моему дому, я поискал глазами Никитина. Не обнаружив ни его, ни кого-то из его друзей, я облегченно выдохнул.
Договорившись с друзьями, что после ужина мы все снова встретимся во дворе, я поехал к своему подъезду. В этот раз я не оставил велосипед под лестницей. Пока конфликт с Никитиным не исчерпан, лучше не рисковать и не оставлять своего железного коня без присмотра. С трудом затащив своего «Орленка» на четвертый этаж, я постучался в дверь.
В квартире дым стоял коромыслом. Похоже, что отец перешел с пива на водку и, пребывая уже в довольно хмельном состоянии, начал курить у себя в комнате. Я с опаской покосился на его дверь. Но тут вдруг услышал звуки гитары, доносящиеся из комнаты отца. Он довольно сносно распевал песню «Шаланды, полные кефали». Она была одной из его любимых. Я с облегчением выдохнул. Похоже, что батя сегодня в довольно поэтическом, а значит относительно хорошем настроении и пока можно не ждать от него особых грубостей и откровенной жестокости.
— Мам, есть что поесть? — полушепотом произнес я дежурную фразу.
Мама, которая была тоже немного подшофе, поманила меня на кухню, предварительно показав на ванную. Я намек понял и, сполоснув руки, уселся на табуретку в свой любимый угол.
— Тебе картошки или супа? — спросила мама, тепло поглядев на меня и потрепав по волосам. — Причесался бы, да голову, хотя бы, помыл, — заметила она, — а то вон, как батька, в двадцать лет полысеешь.
— Супу и картошки, — я весело подмигнул маме и побежал в прихожую причесываться.
Ее замечание не было лишено оснований. Я действительно начал лысеть после двадцати. Не факт, что тому виной была слишком маленькая забота о волосах, но и совсем исключать этого тоже не стоило.
И тут дверь в комнату отца открылась. Похоже, что он все-таки услышал, как я пришел.
— Егорка, ну-ка поди сюда, — добродушно прикрикнул он и махнул рукой в свою комнату.
Я отложил расческу и зашел внутрь, пытаясь сообразить, что на этот раз взбредет бате в голову. Убранство его комнаты было вполне спартанским: справа у стены стояла кровать, слева — шифоньер и стол, расположившийся ближе к окну.
