Возбуждающего ощущения почти достаточно, чтобы заставить меня забыть о цели всего этого.
Я беру стакан из рук Крю и делаю глоток, почти выпивая остатки алкоголя. Бурбон. На моих накрашенных губах остается немного красного налета, и я вкладываю его обратно в его руку. Не самый тонкий жест, и у меня нет выбора использовать левую руку. Бриллианты сверкают на солнце.
— Я удивлена, что ты все еще посещаешь ночные клубы, Оливия. Тебе не кажется, что мы должны оставить это подросткам?
Я чувствую на себе взгляды Крю.
— О, я знаю. Если не считать случайных девичников. Я уверена, что ты можешь это понять, Скарлетт. Ты такая... независимая, — в голосе Оливии столько же сахара, сколько и в моем, когда она отступает на полшага от Крю.
— Что ж, было приятно увидеть тебя. Это было единственное мероприятие, на котором я знала, что увижу тебя.
Губы Оливии поджимаются при упоминании «Хай».
— Ты сотворила чудеса с этим маленьким журнальчиком. Я даже почти не слышала о нем, и вдруг вижу, что люди говорят о нем повсюду.
— Я предпочитаю думать об этом как о мудром инвестировании и эффективном маркетинге, а не как о чуде, — отвечаю я. — И разве твой отец не спонсировал мой «маленький» журнал?
Я знаю, что он это сделал. Я увеличила инвестиции Джозефа Адамса на десять миллионов и уже вернула его в десятикратном размере.
— Думаю, он долго думал над этим, — отвечает Оливия. — Он решил, что журналы — это умирающий рынок.
— Жаль. Наши отчеты о доходах говорят об обратном, — отвечаю я, наслаждаясь тем, как ее губы сжимаются.
— Как раз то, что тебе нужно. Больше денег, — парирует Оливия, немного ее сладости растворяется.
— Читаешь мои мысли, — отвечаю я.
Наступает неловкое молчание.
— Я позволю вам двоим наверстать упущенное, — добавляю я. Но прежде чем уйти, я поворачиваю голову и шепчу на ухо Крю:
— Я не собираюсь напиваться. В конце концов, мы спим сегодня вместе.
Я не жду его реакции на намек. Улыбаюсь Спенсерам и направляюсь к бассейну.
Когда мы достигаем песка, я сбрасываю каблуки. Ощущение грубых зерен между пальцами ног облегчает беспокойство, которое я носила с собой всю ночь. Рейчел и Пенелопа, две женщины, с которыми я училась в школе-интернате, смеются и спотыкаются, когда мы приближаемся к ревущему костру, разведенному на пляже. Бутылка «Дом Периньон» болтается между пальцами Рейчел, пока она бежит со скоростью миллион миль в час, чуть не падая лицом вниз.
Костер — ежегодная традиция Четвертого июля, в которой я никогда не участвовала, на что Пенелопа указала три раза за те десять минут, которые потребовались, чтобы пройти по дощатому настилу от дома моих родителей сюда в темноте. Это именно то, что я себе представляла. Вынужденная светская беседа с моими сверстниками — это одно. Другое дело — пьяный разврат.