В зеркале искусства отражается свет мира — его мечты и страхи, сладостные грехи и грозные кары. Фальшивая Венера – это роман о роковой игре в иллюзии, где каждая копия выглядит истинной, а подлинность скрываются за обманом и фальши.
— Ты ее написал, — сказал я, просто чтобы сказать хоть что-нибудь, и тут вспомнил, что в некоторых статьях говорилось о необычайно пристальном научном анализе, которому была подвергнута картина — Ну, в таком случае ты определенно обманул лучших экспертов. Насколько я понимаю, было подтверждено, что пигменты относятся к той эпохе. Характер мазков полностью соответствует тому, что наблюдается на работах, бесспорно принадлежащих кисти Веласкеса. И еще было что-то связанное с изотопами…
Чаз нетерпеливо пожал плечами.
— О господи, подделать можно все, что угодно. Абсолютно все. Но раз уж об этом зашла речь, я написал это полотно в тысяча шестьсот пятидесятом году, в Риме. Так что в кракелюрах
[8]подлинная римская грязь семнадцатого века. Кстати, женщину зовут Леонора Фортунати. — Отвернувшись от плакатов, он посмотрел мне в лицо. — Ты принимаешь меня за сумасшедшего?
— Если честно, да. У тебя даже вид как у сумасшедшего. Но возможно, ты просто пьян.
— Я не настолько пьян. Ты считаешь меня сумасшедшим, потому что я сказал, что написал эту вещь в тысяча шестьсот пятидесятом году, а это невозможно.
Взглянув на часы, я сказал:
— Без пяти десять.
Чаз рассмеялся как-то странно и сказал:"
"— Да, сейчас позже, чем кажется. Но знаешь, а что, если наше существование… прошу прощения, регистрация нашего существования в нашем сознании в каждое конкретное
сейчасявляется весьма условным? Я не имею в виду память, этот увядший цветок. Я хочу сказать, что, быть может, сознание, самоощущение нахождения в каком-то конкретном месте, способно перемещаться — его можно
заставитьперемещаться, и не только во времени.
Судя по всему, от Чаза не укрылось выражение моего лица, потому что он усмехнулся и сказал:
— Совсем спятил. Может быть. Слушай, нам нужно поговорить. Ты задержишься в Нью-Йорке?
— Да, только на одну ночь.
— Я загляну к тебе завтра утром, перед тем как ты уедешь. Много времени я не отниму. А пока можешь послушать вот это.
Чаз достал из внутреннего кармана коробку с компакт-диском и протянул мне.
— Что это?
— Моя жизнь. Эта картина. Помнишь Краппа?
Я сказал, что помню.
— Крапп был сумасшедшим, верно? Или я ошибаюсь?
— По-моему, автор оставил этот вопрос открытым. Но какое отношение имеет Крапп к твоей проблеме?
— Неоднозначное.
