В зеркале искусства отражается свет мира — его мечты и страхи, сладостные грехи и грозные кары. Фальшивая Венера – это роман о роковой игре в иллюзии, где каждая копия выглядит истинной, а подлинность скрываются за обманом и фальши.
Очень важно иметь друзей, а мой наставник знаком со всеми живописцами в Севилье и даже в Мадриде и у него есть связи со многими влиятельными людьми. Один его знакомый, дон Хуан де Фонсека, был духовником его величества. Что может быть прекраснее и почетнее, чем прислуживать самому королю!
Я отступаю назад от картины, чтобы изучить равновесие масс. Я прихожу к выводу, что слева надо добавить еще облаков. Лицо не слишком похоже на Хуану де Миранду де Пачеко, это было бы неблагочестиво, но это тот же самый тип лица, настоящее женское лицо, а не кукольное, какое изображают остальные живописцы Севильи, которые пишут картины на религиозные темы.
Я обмакиваю кисть в свинцовые белила и накладываю на холст новые облака, смешивая белую краску с охрой фона. В мыслях у меня уже следующая работа, Иоанн Богослов, для того же монастыря. Дон Пачеко написал, что Иоанн должен быть стариком, но я собираюсь изобразить его молодым мужчиной. В качестве модели я возьму носильщика с рынка, человека своего возраста, которого уже использовал в своих бодегоне.
[57]Думаю, монахиням будет приятно смотреть на юношу. В любом случае, вскоре я уже буду работать самостоятельно и смогу рисовать что хочу."
"Но вдруг у меня возникает странное чувство, комната почему-то становится слишком тесной, и что-то туго сдавливает мне грудь, я пытаюсь освободиться от одежды, а женский голос говорит: «Успокойтесь, успокойтесь, все в порядке!» И я понял, что мечусь на койке, силясь вырваться из ремней, а кабинет качает, словно лодку в шторм.
— Все в порядке, — повторяла Харрис. — Ну, теперь вам лучше?
— Пить, — прохрипел я.
У меня в горле все слиплось от послевкусия препарата и невыносимой сухости. Я попросил воды, Харрис отстегнула мне руку и дала пластиковую бутылку, которую я осушил до дна.
— Долго я был в отключке? — спросил я.
Харрис сверилась с электронным секундомером.
— Восемнадцать минут. Что произошло?
— Ничего. Я писал картину.
Освободив меня, Харрис, как всегда, дала мне дощечку с листом бумаги и спросила:
— И какую же картину вы писали?
Но тут я вдруг поймал себя на том, что не хочу делиться подробностями того, что пережил, со всеми этими людьми.
— Это была просто картина, Харрис, — отрезал я.
