Художник Чаз Уилмот, мастер старинных техник, участвует в опасном эксперименте с препаратом, который открывает ему сверхъестественные способности. Теперь он может заново переживать события прошлого и видеть скрытые истины. Его талант привлекает внимание влиятельных людей, готовых...
— Ты уже знаешь о пожаре?
— Неважно, — небрежно бросил Боско. — Память останется. К тому же пепла у меня еще много. Я могу повторить. Наверное, я так и сделаю."
"— Только попробуй, и я тебя убью, — пригрозила его жена.
Оставив Боско, я свернул на Одиннадцатую улицу, к горькой депрессии. Ну хорошо, ему удалось отыскать одно из немногих последних больных мест в нашей культуре, как следует вонзить в него нож и заплатить за это. Он в буквальном смысле пострадал за искусство, что тоже было частью сделки, однако сделки подобного рода меня никогда не интересовали. Я же хотел… я хотел…
Тут до меня с ужасом дошло, что я сам не знаю, чего я хотел. Это было странно. В той секции моего мозга, которая была отведена «тому, что я действительно хочу», была только пустая пыльная полка и больше ничего. Вместо неистового желания.
Размышляя обо всем этом дерьме, я незаметно для себя оказался в «Гормане», где просидел весь вечер под
собственнымтворением — портретом Хиллари, напиваясь до беспамятства. Я разговорился с одним типом, который представился оставшимся без работы преподавателем философии, и мы стакан за стаканом беседовали с ним о природе реальности, а затем, пошатываясь, вышли в ночную темноту, озаренную сиянием города. Ему нужно было взять такси, и он сказал, что подбросит меня до дома, и остановил машину, а потом… если честно, конец этого эпизода я не могу вспомнить во всех подробностях. Помню Витгенштейна
[61]и «мир представляет весь набор существующих фактов», помню такси, но не могу вспомнить, как выходил из такси и как поднимался пешком по лестнице, что нередко практически полностью выжигало алкоголь из моего организма. Правда, я помню, как проснулся.
Я лежал не в своей кровати, а на чужом двуспальном монстре, застеленном бельем более дорогим и чистым, чем мое, и смотрел на потолок, выше и чище, чем у меня в студии. У меня мелькнула на мгновение нелепая мысль, что меня соблазнил тот безработный философ. Я крикнул — никого. Тогда я встал, осторожно, чтобы не потревожить штуковину с острыми шипами внутри черепной коробки, и отправился искать ванную комнату.
Похоже, кто-то потратил на нее большие деньги: повсюду новейшие европейские штучки, огромная закрытая стеклянная душевая кабина, — мое старое жестяное корыто на ножках, отгороженное заплесневелой занавеской, со всем этим даже близко не стояло. Сполоснув лицо, я открыл шкафчик с аптечкой в поисках аспирина. Я нашел пузырек адвила, проглотил три таблетки и изучил содержимое аптечки.
