Автор
В четвертый день темнота уходит, но впереди лишь туманные кромешники лесных болот. Воздух затянут хмурой пеленой смертельной сырости, и снова они движутся под ногами разлагающихся деревьев, дышать стало тяжело. Атмосфера здесь несчастная и мрачная — словно весь мир вступил в противостояние с бесконечными болотами и холодным свинцовым небом....
Дурацкое ликование, ведь он раб, он слуга этих людей, но почему так счастлив, так безумно рад, что земля несется навстречу, исчезает за спиной, ветер уже не треплет волосы, а дергает, далекий горизонт приближается быстро! Оттуда появляются дома и деревья, но дальше еще мир, еще люди, еще неведомые страны, еще Неведомое...
Он внезапно заорал, завопил, даже пытался свистеть, но воздух раздувал рот и выворачивал губы, вбивал свист обратно. Ноги напряглись, он чувствовал, что вот-вот взлетит в небеса, что с ним творится нечто неведомое, непонятное.
Конь начал хрипеть, с удил срывались клочья желтой пены. Он сам хотел мчаться и мчаться, но бока покрылись мылом, раздувались часто и бурно, словно жабры у выброшенной на берег рыбы."
"Долм вскочил с бревна, едва заслышал стук копыт. Лицо его было бледным, в глазах страх.
— Цел? — вскрикнул он. — Конь цел?
— В порядке, — прохрипел Фарамунд. Его раскачивало в седле от усталости. — Он как ветер...
— Еще бы! Это же конь Свена! Если бы с ним что случилось, хозяин бы нам обоим головы снял.
Фарамунд не слез, а сполз по мокрому боку измученного животного. Долм подхватил под уздцы, бегом повел по кругу, охлаждая, не давая запалиться дорогому жеребцу. Когда он, сделав круг, приблизился, Фарамунд спросил сипло:
— Я точно был конюхом?
Долм бросил на него свирепый взгляд, в котором были страх и отчаяние. В следующее мгновение Фарамунд видел только удаляющуюся спину старшего конюха и блестящий от пота круп жеребца.
Впрочем, теперь он и сам чувствовал, что вряд ли был именно конюхом.
Стаи воробьев с веселым щебетом бросились расклевывать конские каштаны. Сквозь тучи проглянуло слабое солнышко, непереваренные зернышки овса заблестели как крупинки янтаря.
Он перевернул тележку, вытряхнул. Колеса почти не вращаются, подумал угрюмо, надо попросить кузнеца поправить, иначе проще вместо колес поставить полозья.
Воробьи чуть отпорхнули с дороги, а он покатил тележку, толкая впереди себя. Голова сегодня не болит, даже когда тупо пытается проломиться сквозь стену: кто он? Что с ним было? Как его зовут на самом деле?
Тележка вдруг остановилась, будто налетела на пень.
— Ты... эта... — прогудел мужик в переднике. — Ты эта...
