Автор
В четвертый день темнота уходит, но впереди лишь туманные кромешники лесных болот. Воздух затянут хмурой пеленой смертельной сырости, и снова они движутся под ногами разлагающихся деревьев, дышать стало тяжело. Атмосфера здесь несчастная и мрачная — словно весь мир вступил в противостояние с бесконечными болотами и холодным свинцовым небом....
Шершавая веревка царапнула по ушам. Все это время в голове было тупое недоумение. Не верилось, что все вот так оборвется. Что табуретку выбьют из-под ног, а жесткая петля сдавит горло, в глазах потемнеет... И самое главное, самое главное: он никогда больше не увидит... Лютецию.
В груди вспыхнул жар. Нет, он не даст себя повесить. Иначе не увидит Лютецию. Надо сейчас же...
— Стойте!.. — раздался издалека крик. — Остановитесь!
Из конюшни, где по-прежнему ночевали гости, переплывшие реку, выскользнула светлая, как сон, Лютеция.
Золотые волосы убрать в косу не успела, они как солнечная волна блистали в хмуром ненастном дне. Кроткие синие глаза на этот раз сверкали гневом.
— Стойте! — повторила она. — Остановитесь!.."
"Палач вопросительно посмотрел на Свена. Тот угрюмо уставился на прекрасную гостью. В распахнутых дверях конюшни показался Тревор. В одной руке держал пустой кувшин, другой рукой с наслаждением расчесывал грудь.
— Что случилось? — поинтересовался Свен с наглой ленцой.
Лютеция выкрикнула возмущенно:
— Это оскорбление мне! Никто не может вешать моих людей без моего позволения.
Свен поклонился. Фарамунд видел по его лицу, что он чувствовал себя не только хозяином положения, но и правым абсолютно, потому сказал громко, с иронией, чтобы слышали все:
— Дорогая Лютеция! Я уступаю тебе право повесить человека, который искалечил троих моих людей. Заметь, это были хар-р-р-рошие плотники. Один вряд ли доживет до вечера, а двух недельку-другую будут залечивать. Да и, кроме того... я как-то щадил вас всех.
Лютеция, явно смущенная, повернулась к Фарамунду. Тот с петлей на шее тупо смотрел на нее, на весь этот необъятный двор.
— Отвечай, — спросила она строго, — почему ты побил их так жестоко? Разве не разумнее было бы отдать сапоги?
Фарамунд понял, что надо отвечать, с трудом разлепил спекшиеся губы.
— Они напали.
— Да, напали. Но ты..
Фарамунд прошептал:
— Это не я их бил...
— А кто?
— Кто-то другой, — ответил он убито. — Я сам не знал, что буду драться...
На него смотрели во все глаза. Кто-то помянул богов Ночи, кто-то сплюнул и сделал отгоняющий злую силу знак. Сквозь толпу протискивался как могучий тур Тревор. За ним спешил Редьярд с бесстрастным, как всегда, лицом.
