Автор
Опер Федотов когда-то жестоко отверг молодую девушку, и она исчезла из его жизни с зловещим обещанием мести. Спустя годы она возвращается, став совершенно другой женщиной. Теперь их встреча грозит перевернуть его жизнь с ног на голову и заставить пожалеть о прошлых ошибках.
— Ну, может, выправится еще… — утешаю я его, — мамашка-то у нее зачетная… Как она, кстати? Норм?
Не то, чтоб мне было сильно интересно, как себя чувствует Поняшка, да и явно у нее все норм, иначе Сом бы так не звонил, но почему-то спрашиваю.
— Да, все хорошо… Они спят сейчас… А я на крыльце роддома стою. Дышу.
— А счастливая родня была уже?
— Ага… Постояли под окнами и свалили праздновать. Риска устала, пару слов им муркнула в трубку и все. А в роддом их не пустили, естественно, тут такой кордон, хер проскочишь. Мне можно, я же на совместных родах, и мы палату выкупили, я могу находиться в ней все время, помогать, там… Блять, Федот, я несу какой-то бред… Ты меня прости, просто… Она, знаешь, посмотрела… и словно узнала меня. Серьезная такая, прикинь? И палец мой сжала. Она поняла, что я — ее отец, прикинь?
Я киваю, словно Сом может это увидеть, щурюсь в небо, равнодушное и темное.
Прикольно, что Сом сейчас наверняка смотрит в это же небо одновременно со мной. И оно ему не кажется равнодушным…
— Это круто, Сом. За палец — однозначно поняла, что ты ее отец, да…
— Вот-вот! — не желает понимать моей иронии Сом, радуется, что я поддерживаю его бредовую теорию, — это называется как-то… Блять, забыл, слово такое… Короче, когда ребенок первым видит кого-то в своей жизни, то сразу привязывается…
— Это у уток, Сом, — усмехаюсь я, — люди-то посложней…
— Не, я точно знаю! Точно!
— Я рад за тебя, Сом, — говорю ему я, — правда, рад.
— Спасибо, Федот!
Я вижу, как у подъезда Захаровой тормозит такси, и торопливо говорю в трубку:
— Все, иди к своим, пока Сом!
И, не слушая его ответа, отрубаю телефон.
Всматриваюсь в мрак ночи, пытаясь разглядеть пассажира.
Пассажирку. Фигуристую девушку, выбирающуюся с заднего сиденья такси. Одну.
Захарова захлопывает дверь машины, стоит спиной, копаясь в сумке в поисках ключей.
А я смотрю на ее спину, поникшую, усталую, и испытываю невыразимое, бешеное облегчение. Не поехала она ни с Карасем, ни с кем-то еще. Вернулась домой. Одна.
Захарова открывает подъезд, заходит, и я бегу следом, успевая перехватить закрывающуюся железную дверь.
Слышу, как она поднимается на свой этаж, легко и бесшумно скольжу вверх по ступенькам.
В голове нет ни одной мысли, реально ни одной.
Я не чувствую ничего, кроме бешено, дико стучащего сердца в груди. И не слышу ничего, кроме тока крови, гудящего в ушах.
Я догоняю Захарову у самых дверей, она уже открывает дверь.
