В холодном ветре, как дым кваса, царь Федор Годунов задерживает князя, требуя честной новой вести. Князь Шаховский замолкает, изливаясь обвинениями и ненавистью после мутной воды в Путивле. Темнота наледиющего воздуха окутывает их как тканью, скрывая истинные мысли и планы в этот неспокойный год....
Чтобы врага стена копий встречала, а не толпа неуправляемая, — я внушительно окинул взглядом своих сподвижников и, пресекая возражения, продолжил: — А, чтобы конница в первого наскока не стоптала, перед строем деревянные засеки выставим или те телеги, что нам под провиант князь Шаховский выдал. Что насчёт копий и пищалей, Василий Григорьевич? — обернулся я к Грязному. — Сколько князь выдать обещал?
— Копий у него не много, — солидно крякнул Грязной. — Роздал уже. Но пять десятков князь обещал дать. А с самопалами совсем худо.
— Копья те дрянь, — высунулся из своего угла Кривонос. — Половиной разве что в курёнка тыкать.
— И то хлеб, — отмахнулся я от сотника. — У нас и таких нет. Значит так, — разворачиваюсь к как набравшему в рот воды Глебу. Может зря всё-таки Грязной своему холопу правду обо мне открыл? С самих Ровен при мне двух слов сказать не может.
— Понял, г… — Глеб, запнувшись, побагровел ещё больше. В глазах у сотника промелькнул нешуточный испуг. Ну да. Мой строжайший приказ о запрете титулования, Грязной до своего холопа ещё в Ровнах довёл. — Дык я…. Оно же….
— Значит, понял, — махнул я рукой, сжалившись над сотником. — Остальные сотни, пока, с кольями маршировать будут.
— Найдём, — уверенно махнул рукой Порохня. — Я для того Якима в Путивль погулять и отпустил. Были бы кони, а наездников к ним он сыщет!
Я лишь тяжело вздохнул, с трудом сдержав резкий ответ.
— Ну, смотри, — окончательно сдался я. — С тебя спрошу. А ты Василий Григорьевич с Беззубцевым дружбу постарайся завести. Он для нашего дела наиважнейший человек. Видение у меня намедни о нём было.
