В холодном ветре, как дым кваса, царь Федор Годунов задерживает князя, требуя честной новой вести. Князь Шаховский замолкает, изливаясь обвинениями и ненавистью после мутной воды в Путивле. Темнота наледиющего воздуха окутывает их как тканью, скрывая истинные мысли и планы в этот неспокойный год....
Может в том, что их ненаглядный Дмитрий спасся, многие из них и засомневались, но любви к свергнутой династии Годуновых, им это не прибавило."
"Но и бежать я тоже не собираюсь. Кто знает, может и удастся договориться с теми же Строгановыми или за Камень (Уральские горы) к сосланным в сибирские городки на воеводство Годуновым пробиться. Но это тоже лотерея. Не хочу я всё по новой начинать. Тем более теперь, когда Шуйский решился с меня маску сорвать, это сложнее будет сделать. Пусть лучше уж тут всё решится.
— Ты куда, Фёдор Борисович⁈ — рявкнул Порохня. — Там смерть!
— К войску! — бросил я в ответ, покосившись на скачущего рядом Семёна. — Посмотреть хочу в глаза тем, кто меня убивать будет!
— Попридержи коня, государь, — догнал меня Подопригора. — Татям в глаза смотреть сподручней, когда у тебя за спиной сила есть, — пояснил он мне.
На поляну у дороги, где перед намеченным штурмом Костромы расположилось пешее войско, мы выскочили развёрнутым строем, беря в клещи превратившихся в толпу воинов.
— Вы это чего, православные?
— Это, что ли, Годунов?
— Да брешут всё! Годунов в реке утонул.
— Ты куда конём напираешь, орясина⁈
— Смотрите! А вот и Федька!
— Я те дам, Федька! Государь!
— Какой ещё государь! Годуновы воры, что царевича извести хотели да отцовский престол у него украли!
— А ну, тихо! — рявкнул во всю глотку Порохня.
Толпа всколыхнулась, разразившись бранью, здравницами, угрозами. Какой-то стрелок схватил за грудки дюжего копейщика, потребовав заткнуть пасть и тут же улетел в сугроб, потянулись руки к коням, звякнуло железо. Чуть тронул коня Семён, оттирая сунувшегося было бородача в уже разорванном кем-то тулупе.
— Тише! — рявкнул теперь уже я. Тут молчать уже нельзя. Ещё немного и эта поляна в кровавую мясорубку превратится.
— Хватит галдеть, — из толпы поддержал меня Глеб. — Пусть, государь скажет.
— Да какой он, государь? Тать эт…
Договорить затерявшийся в толпе оратор не успел, явно получив от кого-то в морду.
— Тише! Пусть говорит! — донеслись выкрики со всех сторон. — Дайте, государю сказать!
Выезжаю чуть вперёд, отодвинув в сторону Семёна, вглядываюсь в хмурые, злые лица, глубоко вздыхаю, с усилием разлепляя губы.
Страшно.
