В холодном ветре, как дым кваса, царь Федор Годунов задерживает князя, требуя честной новой вести. Князь Шаховский замолкает, изливаясь обвинениями и ненавистью после мутной воды в Путивле. Темнота наледиющего воздуха окутывает их как тканью, скрывая истинные мысли и планы в этот неспокойный год....
Во-вторых, именно к Костроме выйдет со своим войском Давид Жеребцов, один из немногих бояр, до конца оставшихся преданными Годуновым и за это сосланный на воеводство в заполярную Мангазею. Опытный, преданный воевода с двумя тысячами хорошо вооружённых бойцов, лишними точно не будут.
В-третьих, сами Годуновы уроженцы как раз Костромской волости и там хватает достаточно преданных нашей семье людей.
Ну, и Ярославль, в которому сначала для виду отправится Порохня, лежит как раз по дороге к Костроме. Ему даже лишний крюк делать не придётся.
— А ты, государь? — от волнения нарушил конспирацию Грязной.
— А я с десятками Тараски и Мохины с юга Москву обогну и в Старицу подамся. Нужно срочно патриарха Иова навестить. Помрёт скоро старик. Попрощаюсь, а заодно и грамоту, подтверждающую, что я и есть царь Фёдор Борисович Годунов, возьму. А потом тоже в Кострому подамся.
— А стоит ли так рисковать, Фёдор Иванович? — обеспокоился боярин. — Тебе ли что-то доказывать? Тебя многие в лицо знают. Регалии царские опять же имеются.
— Стоит, — со вздохом подтвердил я. — Слишком многие поверили в мою смерть. Лишней грамота точно не будет. У вас же задача прежняя, — нашёл я глазами Глеба и Кривоноса. — Войско моё тренировать. Получите бумагу, сразу переходите на бумажный патрон. Всё всем понятно? — и, не встретив возражений, заключил: — Ну, вот и хорошо.
* * *Утром, как и было обещано, рязанцев на занятых ими позициях не оказалось. Ещё и светать не начало, а от Болотникова прискакал гонец со срочным вызовом воеводы Грязнова на военный совет.
— Начинается, — широко зевнул я, потянувшись. — Вот смысл в этом военном совете? — оглянулся я на подошедшего Подопригору. — Сколько не совещайся, рязанцев обратно разговорами не вернёшь. Они сейчас уже в Москве Шуйскому поклоны бьют.
— Значит, всё же ушли? — сузил глаза полусотник.
— А ты сомневался? — смерил я Якима глазами. — Ну, и напрасно. Вон, Порохня тоже сомневался, когда я ему о будущей гибели самозванца поведал. Зато теперь моим предсказаниям сразу верит.
— Расспрошу, — Подопригора был на редкость серьёзен. — До Костромы дорога дальняя, о многом расспросить успею. Ну, прощай, Фёдор Иванович. О наказе своём не беспокойся. Всю округу обрыскаю, а подводы, чтобы мельницу эту увезти, сыщу.
— Доброй дороги тебе, Яким, — я неожиданно для себя понял, что начинаю понемногу доверять этому шебутному казаку, попившему у меня столько крови по дороге сюда. Прав был, Порохня; нет в Подопригоре гнили.
