Автор
В тишине снежной улицы под вечер жестокая реальность призывает к печали. Мимолетные встречи со случайными прохожими напоминают о том, что жизнь продолжается невзирая на ледяную красоту осени. Здесь время замерло, и каждый шаг как будто таит в себе неизвестность.
— У вас до сих пор живы бабушка с дедушкой?
— Да, а что тут странного? Мне тридцать семь. Если бы мама была жива, то ей было бы всего пятьдесят шесть. Она же меня рано родила. И умерла рано, совсем молодой, в сорок лет. У нее сердце было больное. Так что бабушке моей семьдесят восемь лет, а деду мы летом восемьдесят отметили. Он знаете какой, по субботам в бане при ста двадцати градусах парится! Если вы с ним пить сядете, так он вас запросто перепьет. Особенно если не водку, а самогон. А дядьке моему пятьдесят шесть лет.
— А я почему-то думал, что у вас совсем никого нет.
— Ну, это я так выгляжу. Обособленно от всего, — немного непонятно объяснила Лелька. — Я же байстрючка, без отца росла. Меня этим все укоряли все детство. Соседи косо смотрели. Открыто, конечно, не говорили, деда боялись, он в гневе страшен был по молоду. Но за спиной шептались.
Бабка у меня, конечно, суровая. И гордая. Так дочери ее грех до конца дней и не простила. И меня, в отличие от деда, всем сердцем не полюбила. Но все же привечала. Своя кровь. Но быть немного на отшибе я с детства привыкла.
— А вы у них бываете?
— Конечно. — Лелька, казалось, даже удивилась вопросу. — Как приезжаем, так сразу и идем. Вчера вот были. Я им лекарства привожу из города.
— С удовольствием. Я очень люблю пироги. И старых людей слушать люблю, — признался Дмитрий. — В них есть что-то настоящее, что с годами у других поколений потеряно.
— Разумно, — согласилась Лелька и рассказала ему все, что узнала про Гоголина, его трепетное отношение к мальчикам, усыновленного подростка, а главное — про связь с четырьмя погибшими из пяти. Он слушал ее внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы.
