На пороге ты оборачиваешься, и собранная листва вспыхивает под твоим взглядом — ты сбрасываешь излишнее напряжение, ты хочешь расслабиться. Значит, он знает о тебе все, иначе ты не проявила бы ту немногую часть знания, которая доступна женщине.
Повисшая в воздухе водяная пыль гасит разгоревшиеся было листья. Дым ползет по земле, поднимается, смешивается с туманом. Пытаясь пробраться в старый дом, он ощупывает рассохшиеся окна, ищет щели в растрескавшихся от времени деревянных стенах.
Внутри полутьма, запустение. Ободранная драпировка стен, висящая клочьями паутина. В большой комнате на полу расстелена медвежья шкура, в углу камин, забывший, что такое огонь. Ваша одежда валяется как попало. Видно, что сбрасывали вы ее второпях, срывали, путаясь в застежках, помогая друг другу остаться нагими, как в день страшного суда.
У мужчины мускулистое тело, плоский живот. Твои пальцы путаются в его волосах, его смуглые руки скользят по твоей коже. Он нависает над тобой, ты запрокидываешь голову. Твой стон гаснет в его губах. Вы сплетаетесь, словно враги в смертельной схватке, вы рветесь навстречу друг другу, будто каждый из вас хочет занять тело партнера, вытеснить чужое естество из облюбованного тела…
Я — ветер, что стремится забраться к тебе под одежду холодными пальцами.
Я — дождь, что стекает по твоему лицу пресными каплями и делает каждый твой вздох глотком воды.
Я — туман, что обволакивает тебя, вызывая озноб.
Я — дым от тлеющих листьев, что выест твои глаза.
Пока жив, я буду преследовать тебя и сделаю твою жизнь невыносимой. Ты вернешься ко мне, или…
— Спокойно, мальчик, спокойно.
Тусклое зеркало пялилось на меня слепым глазом. Я посмотрел на зажатый в кулаке кусок резьбы от спинки кресла. Между пальцами впилась длинная заноза. Отбросив обломок, я выдернул занозу и слизнул выступившую кровь.
— Зачем вы мне это показали? — я удивился, каким спокойным был мой голос.
— Чтобы у тебя не осталось иллюзий. Весь последний месяц они были вместе. Бывали на ярмарке, в заезжем балагане, пировали в тавернах. Даже посетили бал в городской ратуше. Он сыплет деньгами, как дерево мертвыми листьями. После запретов и скупости нашей жизни…
— Я сам все понимаю, прошу вас, — оборвал я его.
— Марк, я не часто видел Веронику в последнее время — вы заняты собой и вам не до старика, — он помолчал. — Мне не хотелось бы выглядеть бестактным, но, тем не менее, я хочу спросить: у вас было все в порядке?
— Вы имеете в виду постель?
— И это тоже, — резко сказал он, пристукнув кулаком по подлокотнику, она любила тебя?
— Теперь не знаю. Я всегда думал, что смогу почувствовать измену женщины, но оказывается, не смог.
— И никто никогда не сможет. А ты? Ты любишь ее?
Я молчал, пытаясь определить чувство, что заполнило меня.