Автор
В глубине мистического Тартара, где лес сплетается с болотной чужеродностью, мир жителей пущей и дрыгвы выглядит как из книги приключенческого фэнтези. Среди деревьев и мутных вод - скромные поселки, в которых обычное человечество прячет свои тайны и удивительные ресурсы, оставаясь спрятанными от внешнего мира....
Антикварная мебель, книги, наши и привозные — с заметным преобладанием старца Руи, трактатов по теории и практике торгашества и военному делу. Этажерка с письменными принадлежностями. Печати — рядками, кисти и перья — грядками.
В ажуре и бумаги. Они рассортированы по ящичкам, на боках ящичков чинно танцует цифирь.
Все как и должно быть в кабинете скучного деляги.
Разве что пыли и мусора больше, чем у среднего скучного деляги. А все потому, что Сьёр предпочитал приходящую прислугу. Не столько даже из экономии, сколько из-за того, что был скрытен и тяготился всяким обществом.
Кстати, будь у Сьёра домашние слуги, мне пришлось бы нелегко. Ведь я никогда не решился бы убить человека просто потому, что он подвернулся под руку.
Вскоре обнаружилось и кое-что занятное — женский портрет в овальной раме из густого ядовито-зеленого стекла.
С него на меня глянула молодая женщина из Дома Ганантахониоров.
Тяжелая нижняя челюсть, прямой широкий нос, высокий, почти необъятный благодаря неудачной прическе блестящий лоб, бессмысленные глаза…
Таких девушек Дидо называл «чугунными».
— Не смей трогать мои вещи, мерзавец, — зашипел Сьёр.
— Это ваша бывшая? — осведомился я.
— Не твое дело.
— Тогда продолжим. «Мое отсутствие продлится около полутора лет. Прости меня, если сможешь. Я буду всегда любить тебя, Лива. Если мне суждено умереть на чужбине, перед смертью я буду думать о днях, проведенных вместе с тобой.
Выспренность выражений была мне чужда. Но, уверен, если бы Сьёр сочинял Ливе письмо, он бы выражался именно так.
— Разнеси тебя чума, Оноэ! Я не буду этого писать! Не буду! — снова взорвался Сьёр. — Не знаю, что ты задумал, но я никогда не буду в этом участвовать! Лучше сдохнуть!
На этот раз Сьёр взбрыкнул слишком ретиво и мой меч все же чиркнул по мочке его уха.
Неопасно, но с красочными последствиями — кровь рванула из Сьёра не наперстками, а кувшинами.
Кровь залилась Сьёру за шиворот, напитала его кафтан, образовала на полу систему сообщающихся алых водоемов, изгадила почти готовое письмо.
Впрочем, не жалко. Уверен, начни я его проверять, тут же обнаружилось бы, что в углу Сьёр нацарапал какую-нибудь незапланированную вопль-строчку вроде «Не верь ничему!» или «Оноэ — предатель!».
