Новый лог севера вышел из укрытия для чтения древних писем небес. Воздух был морозным и свирепым, но старик стойко продолжал свой пост. Подойдя к яранге, он понял: восточная половина неба освещена кроваво-красной и зелено-свежей дугой — знаки предвещают суровый переход зимы. В этот миг сердце лога забилось с такой силой, что оно едва не вырвалось из груди....
— Поклянись, что и в мыслях не имел такого. Иначе пусть духи покарают тебя!
Пачук отбил поклоны, густо смазал лики богов нерпичьим жиром, ночью заболел сильной лихорадкой и через три дня угас.
«Прости меня, айн, — мысленно сказал Орво, вместе с другими проводив охотника к последнему пристанищу, — но страсть Пыльмау принадлежит только племени…»"
"Прошло еще четыре года. Среди зимы Яко нырял в ледяную прорубь и ловил руками рыбу. Завернувшись в длинный меховой балахон с капюшоном, он возвращался домой с целым мешком больших серебристых рыбин, и издалека было видно, как валит пар от его огромного горячего тела.
Орво без конца заставлял сына Пыльмау бороться со взрослыми охотниками. Юноша легко заваливал на лопатки любого, а однажды сломал сопернику руку и вовсе отказался от поединков, чем вызвал недовольство шамана. Стойбище в полной тишине слушало, как в своей яранге Орво впервые кричит на Яко.
Сын Пыльмау изумленно смотрел на шамана, которого охватило ужасное отчаяние… да просто горе! Оправдывался:
— Я не хочу делать им больно…
— Когда голодная волчья стая с белым волком во главе придет в стойбище и окружит дом твоей матери, мой дом, дом любого айна, ты выйдешь к волкам и скажешь: я не хочу причинить вам боль, ешьте нас всех! — презрительно сказал шаман.
— Я возьму вожака за загривок и за ноги, вот так, — Яко показал, — и разорву пополам!
— Слабого лемминга ты разорвешь, а не волка. На большее у тебя не хватит сил!
— А у тебя, однорукий?! — покраснев от злости, выпалил Яко.
— Я стал одноруким, потому что не побоялся схватить за шиворот Кэлену, которая хотела убить твою мать! — ответил Орво.
Яко смутился, а через день притащил из тундры трех задушенных волков, и племя потрясённо разглядывало его охотничьи трофеи.
— Чего молчите? — сердито сказал Орво. — Онемели?
Айны принялись наперебой восхищенно хвалить Яко, а он возвышался над ними — могучий, невозмутимый — и слушал их с редким достоинством.
С тех пор каждые две недели Яко уходил в тундру и всегда приволакивал связку убитых волков.
— Не смог утащить всех. Там бросил.
Пальцы единственной руки шамана затряслись, трубка, которую он поднес ко рту, упала на пол. Он торжествующе взглянул на вошедшую с мороза и застывшую у порога Пыльмау, и она горько заплакала, прочитав в его глазах, кроме гордости за Яко, неизбежное, страшное решение.
