Автор
Вокруг Бенедикта Фруста царит атмосфера непредсказуемого рока — он буквально бьется между стремлением подняться по служебной лестнице и чувством глубокого соблазна к тому, что кажется ему несовместимым. В лондонских доках воздух полон гнетущего аромата старой рыбы и дыма горящего угля, а сердце мальчика-моряка охватывает непостижная тайна — как его жизнь могла так быстро измениться?...
– Что-то вы заболтались, – сказала Шарлотта. – Давайте-ка вернемся к той части нашей беседы, где говорилось о жизни с тем, кого любишь.
– А вам понравилась эта часть?
– Да, очень, – призналась Шарлотта.
– Вот и хорошо. Мне эта идея тоже нравится. – Бенедикт прислонил трость к стене дома. – Ах, Шарлотта, каким же я был глупцом! Я полюбил вас задолго до того, как сам это понял, задолго до того, как моя гордость позволила мне во всем разобраться и увидеть новый образ жизни. Теперь-то я точно знаю, что люблю вас, и надеюсь, вы дадите мне еще один шанс построить жизнь с вами.
Шарлотта улыбнулась, взяла его за руку и поднесла ее своему лицу, чтобы он мог почувствовать его выражение.
– Повторите-ка еще раз ту часть, где говорится про любовь, – прошептала она.
Осторожно проводя пальцами по ее лицу, Бенедикт тихо проговорил:
– Я люблю вас, Шарлотта Перри, и ваше имя звучит для меня как музыка…
– Не слишком к нему привязывайтесь.
– Значит, ваш ответ – да?
– Разумеется. Потому что я люблю вас, Бенедикт.
И все же кое-что угнетало, мешая счастью всецело заполнить сердце. Но уже в следующее мгновение лицо Шарлотты осветилось радостной улыбкой, потому что Бенедикт сказал:
– Если бы мисс Мэгги приехала к нам в гости, то это было бы очень хорошо, не так ли?
– Да, было бы замечательно.
С этими словами Шарлотта затащила любимого в дом. А затем целовала долго и страстно.
Эпилог
Лето сменилось осенью, и слава Эдварда Селвина – художника, когда-то писавшего обнаженную Ла Перл, – перешагнула границы Шотландии. В Эдинбурге был свой высший свет, а также имелись богачи, пытавшиеся не отставать от лондонской моды, так что было ясно: рано или поздно кто-нибудь из них непременно раздобудет картину с обнаженной Навсикаей или Боадицеей – это было неизбежно, и Шарлотта прекрасно об этом знала. Но время шло, и она уже начала забывать о своей прежней жизни – словно ее и не было никогда.
И вот однажды Бенедикт вернулся домой одновременно веселый и немного смущенный. Прислонив свою трость к спинке стула, он поцеловал Шарлотту в макушку и протянул ей небольшой пакет.
– Это вам, мадам Шекспир, новые перья, которые вы просили.
– Спасибо. – Заканчивая уже двухсотую страницу своего романа, Шарлотта истратила все имевшиеся в доме перья.
