Автор
Фотограф смерти устрашенно поднимается над городом, каждое его сжатое мгновение означает окончание жизни объекта для портретов. Глубокая темнота ночи дышит яркими красками вулкана, раскаивающегося в бесконечных бурях. Анюта, художница-любительница, видит нечто прекрасное — будущее на полотнах своего мужчины-фотографа, который идет по ужасному пути....
Порой он наклонялся, касаясь холодной поверхности щекой, и тогда по стеклу пятном-амебиной расползалось дыхание. Но вот он сполз с подоконника и, запахнув полы старого халата, забрался на кровать. Человек лежал, пока не уснул, а проснувшись, осознал: дождь закончился. В доме царила дряхлая тишина. Изредка она сдавалась, пропуская скрип половиц или стон камня. Порой разрывалась под бурчанием труб – у дома по-старчески барахлила канализация. Но когда тишина затягивала раны, становилось хорошо.
Человек прошел на кухню – тапочки со стертыми подошвами скользили беззвучно – и поставил чайник.
Батон он нарезал крупными ломтями, а масла сверху клал чуть-чуть, для запаха.
Из комнаты он принес большой черно-белый портрет, который установил на детском стульчике. И сел лицом к портрету.
– Я так по тебе соскучился. – Он тщательно размешал сахар. – Я хочу, чтобы мы снова были вместе. А Женька говорит, что это невозможно.
Бутерброд он начал объедать, откусывая по периметру.
– Женька просто не понимает. Но мы-то знаем, в чем секрет.
Человек вытер губы.
– У меня есть твоя пластина. Я храню ее. Уже недолго. Я нашел то, что нужно.
Дашка слушала дождь. Шелест мешал уснуть и не позволял сосредоточиться. Мысли прямо в голове сырели и покрывались плесенью. И сама Дашка тоже покрывалась плесенью, от макушки до пят и обратно.
Так ей и надо, дурочке стоеросовой, идиотке дипломированной.
Попалась на крючок? Сиди и не дергайся.
Там-да-дам.
Он в клинике. Но любопытствующие и до клиники доберутся. Станут выспрашивать, вынюхивать… или прямо обвинят?
Дашка натянула одеяло на голову: она подумает обо всем завтра.
Но сон не шел, дождь усиливался, тоска тоже. И Дашка встала. Она дошла до кухни, вытащила начатую бутылку ликера и, плеснув в стакан, подняла его:
– Ваше здоровье, господа.
Но уснуть не выйдет. И Дашка нашла себе занятие.
Белый лист на столе. Пара карандашей и старая резинка. Бутылка. Бокал. Память.
Лицо, которое не было живым, но должно было таковым казаться. Если обратиться к Вась-Васе за снимком… Дашка не станет обращаться.
Вторая линия рассекла лицо надвое, третья и четвертая довершили разделение. Лоб высокий.
