Вождь внимательно изучает обветшавшие укрепления врага и начинает план подготовки к штурму. Камера держится на военном сводчатом боецке с жестоким взглядом, пронизывающим каждый уголок города. За считанные секунды становится ясно — после этого штурма многие из его людей лишатся жизни....
Они рыпаются и дергаются, но куда там! Удерживаю мелких монахов на месте, одновременно вскрывая им щиты. Не проходит и полминуты, как буддисты попадают под мой контроль. Только тогда отпускаю худые шеи.
— Сидите тихо, — приказываю, и монахи, выпрямившись, застывают.
Девочка, замерев, смотрит на меня. Большие раскосые глаза, кажется, разучились моргать. Прислушиваюсь к её сознанию. Ребенок на грани истерики. Нет, так дело не пойдет."
"— Мунка, хочешь к маме? — негромко спрашиваю. В то же время накрываю сознание малышки релаксирующими волнами, успокаиваю и привожу в тонус.
— Да, — кивает девочка, приходя в себя.
— Сейчас пойдем, только давай возьмем бутерброды твоим родным и друзьям, — киваю на поднос с едой. — Кстати, как думаешь, им понравятся? Попробуй и скажи.
Подбадриваемая моими словами, Мунка подходит ближе и берет из моих рук бутерброд. Приходится взять под контроль её разум, чтобы она не накинулась на еду и не слопала весь сыр с хлебом в один присест, как голодный зверек.
— Очень вкусно, — облизывается ребенок.
— Ага, пойдем и остальных порадуем, — протягиваю ладонь и девочка сразу хватается за неё без всякого внушения.
Когда я возвращаюсь в темницу под руку с девочкой и подносом еды в другой руке, тибетцы не выдерживают и раскрывают рты в шоке.
— Мунка! Моя Мунка! — кидается к решетке женщина.
— Мама! — девочка хватает тонкеи руки, просунутые между прутьями.
— Подождите вы с телячьими нежностями, — произношу я недовольно. — Дайте сначала решетку отпереть.
Девочка, покраснев от смущения, уступает дорогу. Отпираю засов, и мать с дочерью воссоединяются. На унылых лицах тибетцев прорезаются улыбки надежды.
— Добрый оборотень, спасибо, — произносит старик.
— Я же сказал, что телепат, — усмехаюсь, протягивая поднос.
Тибетцы разбирают бутерброды. Отдаю голодающим также остатки своих батончиков. Мне всё равно уже некогда их доедать.
— Моя деревня в большом долгу пред тобой, оборотень, — кланяется мне старик, а за ним и все остальные тибетцы. Даже девочка смешно сгибается в поясе. — Отныне ты наш друг.
— Ага, — киваю. — Не в обиду тебе, дед, но я сейчас просканирую твою память. Расспрашивать тебя мне некогда.
