Вдали от шумной цивилизации, Лиля ощущала легкую дрожь в каждой клеточке после долгого пути. Все вроде благополучно, но она чувствовала себя неуютно на твердой земле рядом с мрачным лесом. Внутри кипела нетерпеливая жажда приключений и новых опасностей — атмосфера за окном только усиливала ее ностальгию по безбрежной свободе....
Лиля сунула коробок за пазуху, подтащила к двери какой-то чурбак, валявшийся под нарами, и подперла ее, оставив ветер снаружи.
Теперь самое главное – не спешить. Не паниковать.
Очень осторожно, как сапер на задании, она вытащила теплый коробок, вынула спичку и сосредоточенно и аккуратно чиркнула.
Огонь и тепло! Никто не знает, как может быть тепло и светло от одной спички.
Она сунула тепло и свет в чугунный зев – осветились закопченные внутренности и сложенные шалашиком желтые ветки. Живой огонек, болтавшийся на скрюченной черной спичке, мигнул прощально.
Она никогда не разжигала печку. Она понятия не имела, как это делать. Кирилл, когда жарил шашлыки на даче, поливал специальные угли специальной жидкостью – и хоп!.. Они вспыхивали ненатуральным синим пламенем.
Огонек под веткам едва трепыхался, все еще живой.
– Огонь, – попросила Лиля, неотрывно глядя, как он трепыхается, – разгорись, пожалуйста!
Огонек мигнул, умирая. Лиля закрыла глаза.
Тогда лучше ветер. Пусть ветер унесет ее – это совсем не страшно и даже весело.
Она открыла глаза. Желтый живой огонь резво перескакивал с ветки на ветку, приплясывал и разрастался, как самый удивительный, самый прекрасный из цветов.
Лиля завороженно на него смотрела, так долго, что слезы полились из глаз, и она отерла их рукой. Слезы были горячими, и деревянные пальцы почувствовали это.
Лиля сунула спички за пазуху. И посмотрела по сторонам.
Возле печки были сложены дрова, много, до потолка. Отдельно лежали ветки, похожие на еловые, тоже довольно много, целая вязанка. На чугунном боку печки пристроен алюминиевый чайник, черный, помятый, жирный от копоти. На грубо сколоченном столе шириной в две доски стояли кружка, бутылка и консервные банки, одна на другой, валялись какие-то журналы.
Из печкиного нутра задышало жаром, и Лиля сунулась к этому жару, так что, кажется, опалило волосы или брови.
И началось мучение. Тепло входило в застывшее тело, и больно стало так, как будто все до одной молекулы, из которых оно вроде бы состоит, превратились в сплошной нарыв и готовы были вот-вот лопнуть.
Ей стало так больно, что она заплакала, и тут опять услышала щенка. Того самого, ради которого вернулась.
Не было никакого щенка.
Она слышала свой собственный жалобный скулеж.
Она вернулась ради… самой себя.
