Автор
Ген Рафаила — это не просто история любви и зависти, но и глубокий поисковый путь одного человека, который столкнулся с невероятными вызовами на пути к самопознанию. В мире, где реальность часто путает границы фантазии, Ген стремится выжить и сохранить веру в человечество. Атмосфера книги наполнена мрачной прозрачностью, где каждое слово таит в себе килл и непримиримые противоречия....
На кладбище собралось все Оболтово. Люди любили Аню, она была другой, инопланетной, и преданный сын ее – тому подтверждение. Кто-то выл, кто-то зачитывал речь.
Когда все ушли на поминки, Рафик лег вниз лицом на свежую землю и начал ее жевать. Зачем? Не знал. Но его не вырвало, не заболел живот, не пробил понос.
И затем, год за годом Раф Икарович Баилов приходил на могилу матери, срывал с нее траву, полевые цветы – и ел их, долго пережевывая, глотая, запивая водой из фляги. Ему казалось, мама проросла в эти зеленые стебли, в эти робкие синие и желтые соцветья, напитала их соком, наполнила светом, раскрасила кобальтом и охрой – и никуда не ушла.
Глава 38
Дуэль
– Мам? Ты?
Раф открыл глаза и попытался проморгаться. Мамино лицо было непривычным, обрамленным густыми черными волнами.
– Я впервые вижу тебя с волосами. Красивая…
Аня провела рукой по дубовому, иссеченному шрамами и морщинами, лицу сына.
– Ты огрубел. Потерял зубы. Дышишь несвежо. Похож на отца в последнюю нашу встречу.
– Почему ты не приходила раньше, ма? Прошло сорок лет после твоей смерти…
– Было много дел…
– Каких дел? – Раф заплакал впервые со дня ее похорон. – У тебя были дела поважнее, чем твой сын? Я так ждал…
Слезы запеклись вязкой субстанцией. Видимо, они пытались течь и раньше, но высыхали, не достигая ресниц. Кристаллизовались в морскую соль и саднили под веками.
"Присутствие мамы, как теплый высокий антициклон, растопило льды на извилистых склонах мозга, и талая лавина хлынула из глаз, размывая неподвижные солевые глыбы. Потоки лились по вискам на камень, где лежала его голова. Удобный белый камень чашевидной формы, служивший подушкой. Известковая порода делала его мягким. Настолько, насколько слово «мягко» было применимо к существованию Рафа. Его затылок и щеки после ночного сна становились белыми, как запачканная мелом школьная доска.
Ноябрьские ночи пронизывали холодом. В пещере беглого зэка удобств не наблюдалось. Свод едва ли вмещал его самого в полусогнутом или лежачем виде. Дверью служила природная плита из того же известняка. Под поясницу Раф подкладывал сухие ветки орешника и пласты подсохшего мха. С возрастом отбитые на зоне почки давали о себе знать ноющей болью и бурой мочой, которой он окроплял каменоломни снаружи.
