Соня Разгуляева предпочитает молчать о своей первой любви, гении, которую она стремится завоевать. Ее внутренняя жизнь полна чувств, но внешне она остается отстраненной. Теперь же ее жизнь меняется, когда ей предлагают уехать в Новую Зеландию.
Презентацию назначили, и календарики уже пришли из печати, когда на одной из первых встреч с нужными людьми Готье вдруг сказал:
— Группа «Сайонара» играет этнорок, если вы хотите упростить все до определений. Лично я считаю, что мы создаем новый жанр.
— «Сайонара»? — переспросил ведущий, с недоумением глядя в пресс-релиз.
— Группа «Феникс», — поправила она Готье.
Тот посмотрел на нее с непониманием и, покачав головой, повторил:
— «Сайонара». В переводе с японского — «Прощай».
Он был невозмутим. В тот раз, кажется впервые, Ингрид кричала и швырялась вещами. Выставить ее дурой прямо в прямом эфире? Это что, какая-то специальная злая шутка? Он что, не мог поделиться идеями раньше, когда она, к примеру, отдавала в производство все эти майки? Черт!
— «Сайонара»? Какая, к черту, «Сайонара» и почему? Ты что, хочешь сказать «Прощай» всем нашим слушателям, всем твоим слушателям, черт побери! Готье, ты свихнулся?
— Кто сказал, что я хоть когда-то был нормальным? — усмехнулся он и как ни в чем не бывало сказал: — Иня, нам нужен кто-то на дудочки.
— Кто-то на дудочки? Мне нужен валидол! — фыркала она.
Готье был невозможен. Совершенно невозможен. Но с тех пор, как образовалась группа, у Ингрид появилась хотя бы призрачная гарантия того, что он останется в ее жизни и никуда не уйдет. Хотя бы тут она ощущала подобие стабильности, хотя бы так могла потушить тот огонь, который ее пожирал, когда Готье не было рядом.
Она не была счастлива. Она была зависима от него, несвободна, будто он вошел в ее тело и стал ему необходим для жизни. Он стал частью ее системы координат. Но счастлива? Впрочем, самой себе она бы это вряд ли сказала, вряд ли призналась бы себе в таком. Она злилась на Готье, обижалась на него, все больше курила, просто чтобы его позлить. Ингрид хотела его получить — целиком и полностью. Хотела этого тем сильнее, чем меньше шансов у нее на это было.
— Знаешь, я не думаю, что способен на все это «долго и счастливо», — сказал он ей как-то, лежа в постели.
— О чем ты? — лениво потянулась Ингрид. Это был один из самых счастливых моментов ее жизни. — Ты хочешь сказать, что звезда рок-н-ролла должна умереть молодой?
— Я о том, как ты разложила мое барахло в своей квартире — бритва в стаканчике, футболки в шкафчике. Как будто мы живем вместе. Думаешь, если мои вещи здесь, и я тоже всегда буду сюда возвращаться?
— А почему нет? — улыбнулась она, хотя в области солнечного сплетения что-то сжалось в комок, и стало трудно дышать.
