В теперешних ненастях Хохлов вынужден был отправиться в Лавровскому предложить себе временное убежище. С каждым километром шоссе метель лишь усиливала туман, и он несся вперед, словно его жизнь зависела от этой медленной поездки. Встреча с бывшей девушкой оставила глубокий след, и Хохлов не мог отделаться от чувства вины и ненависти к самому себе.
Что там Пилюгин трепался про постоянную работу над собственным счастьем? Пойди поработай, когда все тебе предлагается немедленно и даром, и удовлетворение собственной похоти кажется сейчас самым важным делом в жизни, и невозможно остановиться, остаться целомудренным и правильным!..
Ведь невозможно?!
Или все-таки возможно?
Или это опять поиск оправданий и желание самому себе казаться чистенькой, но заблудшей овечкой, попавшей в лапы злой волчицы?
— Я пришел поговорить, — сказал Лавровский сквозь зубы, когда все закончилось. — Ты что, не понимаешь, что нам нужно все обсудить?
— Что обсудить, Димочка, миленький мой?
— Не говори мне «миленький»!
— Да? — Она повернулась от трельяжного зеркала и шаловливо кинула в него пуховкой из пудреницы. — А раньше тебе нравилось!
Ему на самом деле нравилось, но сейчас он не мог в это поверить.
— Ира, я хотел тебе сказать, что… что…
Она подошла, присела на край кровати и приложила оттопыренный пальчик с ярко-алым ногтем к его губам.
— Тише, милый! Ничего ужасного ты не хотел мне сказать, ведь правда? Ты хотел признаться, что по-прежнему меня любишь, и у нас все теперь будет прекрасно! Да?
Лавровский схватил ее за руку:
— Нет, черт побери, Ира! Я сегодня утром виделся с Хохловым, когда пришел на работу! И это ужасно, ужасно! Кузя погиб!
— Димочка, сейчас вообще очень страшно жить.
— Замолчи! — крикнул Лавровский. — Замолчи немедленно! Я… я не могу! Я должен все рассказать Хохлову, понимаешь, должен!
Кричала в отчаянии бедная овечка, которую злая волчица заманила в свои тенета, и Лавровский конфузливо наблюдал за собой — то есть за овечкой — со стороны и в какой-то момент натянул на себя одеяло. Очень глупо кричать страшным голосом ужасные вещи, хвататься за голову и при этом сидеть на кровати без штанов!
— Дима, — сказала Ира совершенно спокойно. — Ты не в себе. Ты перенервничал из-за этого, как его… Боба?
— Кузи, черт побери!
— Значит, из-за Кузи. Возьми себя в руки. Хочешь, я налью тебе валерьянки?
— Не нужна мне валерьянка!
Ему и вправду не нужна была никакая валерьянка. Он хотел, чтобы его утешали, и утешили так, чтобы бедная овечка опять поверила в то, что она ни в чем не виновата!
— Дима, что сделано, то сделано, и этого Кузю не вернешь, — продолжала Ира. — Хочешь, побудь у меня, успокойся, полежи, я тебе оставлю ключи.
— Я должен поговорить с Хохловым!
Она улыбнулась и присела на край кровати, рядом с Лавровским."
"— О чем? — Она потрепала его по волосам и нежно взяла за ухо.
