В теперешних ненастях Хохлов вынужден был отправиться в Лавровскому предложить себе временное убежище. С каждым километром шоссе метель лишь усиливала туман, и он несся вперед, словно его жизнь зависела от этой медленной поездки. Встреча с бывшей девушкой оставила глубокий след, и Хохлов не мог отделаться от чувства вины и ненависти к самому себе....
Если очень уж припечет, можно какое-то время пожить «общей жизнью»: ходить, к примеру, в кино, или на концерт группы «Любэ», или съездить к ее мамочке на чай, или в Турцию — поваляться на пляже. Потом, когда «общая жизнь» надоест, опять разойтись в разные стороны — она сидит на кухне, качает ногой в стоптанной тапочке, курит и разговаривает с подругой. Он в «кабинете», переоборудованном из бывшей кладовки, на компьютере бьет гадов лучевым пистолетом с лазерным прицелом. В это время никто не ездит к мамочке, и на концерт все ходят отдельно друг от друга.
Пилюгины с их взаимным обожанием, веселыми детьми и всякими прочими глупостями не в счет, ибо из каждого правила есть исключения, только подтверждающие правило.
Пустота, которая вдруг надвинулась на Хохлова так осязаемо и плотно, что хотелось раздвинуть ее руками, в его представление о любви не входила, ну никак!.
В это время хлопнула дверь и в комнату влетела Родионовна. Щеки у нее по-прежнему сияли, и на раскрытой ладошке она держала какую-то пластмассовую штучку.
— Вот! — сказала она радостно и сунула штучку Хохлову под нос. — Понял теперь?
Он заглянул и ничего не понял.
— Что это такое?!
— Это линзы! — сообщила она и опять пристроилась к нему на колени, заполнив пустоту до самого края. — Ну, вон они болтаются, видишь, зелененькие?
И они оба уставились на ее ладонь.
— Родионовна, — сказал Хохлов с изумлением, — так у тебя не глаза зеленые, а линзы такого цвета?!
— Ну да!
И тут Хохлова накрыла такая волна безудержной, сумасшедшей, небывалой любви, что он весь покрылся «гусиной кожей». От любви.
Он осторожно принял с ее ладони пластмассовую штучку, в которой болтались линзы, со всех сторон обнял Арину и прижал к себе так сильно, как только мог.
Она притихла и затаилась, будто что-то понимала!.
— Родионовна, — сказал Хохлов, чувствуя, что голос его тоже подводит, словно покрывается мурашками, пропади оно пропадом, — тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что в женщине должна быть загадка? Зачем ты мне приперла свои линзы?! Чтобы я точно знал, что глаза у тебя ни черта не зеленые?!
— Ты же спросил, — ответила она тихо. — Не буду же я тебе врать, Митя.
— Не будешь? — переспросил Хохлов, отстранил ее от себя и посмотрел в глаза.
