В теперешних ненастях Хохлов вынужден был отправиться в Лавровскому предложить себе временное убежище. С каждым километром шоссе метель лишь усиливала туман, и он несся вперед, словно его жизнь зависела от этой медленной поездки. Встреча с бывшей девушкой оставила глубокий след, и Хохлов не мог отделаться от чувства вины и ненависти к самому себе....
За пыльным оконцем на лестничной клетке вставала луна, в морозной дымке казавшаяся призрачной и зыбкой, и больше всего на свете Хохлову хотелось уехать домой, к Родионовне, к собаке Тяпе и щенкам.
— Кого принесло? — спросили за дверью громко. — Чего надо?
— Это я, Хохлов. Открывай!
Воцарилось молчание, потом послышалось бормотание и звук отпираемого замка.
— А чего тебя принесло на ночь глядя?! Мне завтра на работу! Потерпеть не мог, что ли?!
И дверь распахнулась.
— Ты чего, не один, Митяй?! Кто это за тобой прется?!
— Это я, — сказал вошедший Пилюгин и захлопнул за собой дверь.
Хозяин сделал шаг назад. Лицо у него изменилось.
— Ты?! — спросил он и с трудом сглотнул, как будто судорога прошла по кадыку. Он передернулся и еще отступил назад. — А ты… откуда взялся?! Тебя же менты забрали, ты брата моего убил!
— Я не убивал, — сказал Пилюгин.
— Он не убивал, — повторил Хохлов. — Ты его убил, Максим. И мы это знаем. И ты это знаешь. Так что давай без фокусов!
Про «фокусы» говорили в каком-то сериале, и Хохлов сказал про них только потому, что вспомнил сериал, но все это совсем не походило на кино.
Не так он представлял себе финал греческой трагедии, когда зло наказано, а добро торжествует. Не было фанфар и победного пения труб и горнов, не было золотого сияния правды в вышине, а в этой самой вышине сияла желтая лампочка, и в комнате работал телевизор, отсвечивая синим.
"— Я не знал, что ты в такси устроился работать, — сказал Хохлов и шагнул вперед. — Если бы знал, я бы раньше все понял! А так мне все время казалось, что я где-то делаю ошибку — ну, не мог Кузя чужому человеку рассказать про свои несметные сокровища и про то, что он теперь заживет по-другому! А все дело в том, что человек был не чужой, а свой! Уж такой свой, что ближе некуда! Кузя подрался с Димоном, сел к тебе в машину и стал жаловаться, что Пилюгин на него наезжает, а он, Кузмин, теперь богатый человек, миллионер почти! Чем ты его стукнул, Максим? Бутылкой? Монтировкой?
— Да… ты… ты… что ты городишь, мать твою!.
Максим Кузмин зацепился за что-то ногой, ухватился за стул, стул поехал и загрохотал.
«И о погоде, — вещал телевизор бодрым женским голосом.
