В теперешних ненастях Хохлов вынужден был отправиться в Лавровскому предложить себе временное убежище. С каждым километром шоссе метель лишь усиливала туман, и он несся вперед, словно его жизнь зависела от этой медленной поездки. Встреча с бывшей девушкой оставила глубокий след, и Хохлов не мог отделаться от чувства вины и ненависти к самому себе....
— Мой брат, мой собственный брат, твою мать! Всю жизнь я только и слышу, какой он умный, какой гениальный! Какой гениальный, твою мать? Урод! И мне заливал, что деньги уже получил, мол, они у него в кармане! Ну, я и дал ему по башке! Просто так дал, а он хлипкий, зараза! Глаза завел, голову запрокинул, и того!.. А денег-то у него не было! Не было у него бабок!
— Ты все врешь, сука, — произнес Хохлов на ровной ноте. — Ты ударил его не кулаком. Ты его ударил чем-то тяжелым в висок. И смеешь говорить, что не собирался убивать?! В суде все расскажешь!
— Вот тебе суд! Видал? Хрен тебе собачий, а не суд!
Максим кинулся к окну, ударил в хлипкие створки, стекло ахнуло и жалобно зазвенело.
— Держи его!! — заорал Пилюгин, но Максим уже перемахнул через подоконник и пропал.
— Твою мать!! Мать твою!!!
Голова к голове они высунулись в окно.
Черный человек лежал на белом тротуаре. Он силился подняться и никак не мог, он даже ползти не мог, хотя подтягивался на руках и подтаскивал странно вывернутые ноги.
— Третий этаж, — сказал Пилюгин, тяжело дыша. — Небось ногу сломал.
— Лучше бы он шею сломал, — пробормотал Хохлов. — Вызывай ментов, Димон. Все. Конец истории.
И они посмотрели друг на друга, а потом еще раз вниз и одинаково стали тащить из карманов мобильные телефоны, а после Хохлов осторожно поставил Кузин портфельчик на стул, и холод вваливался в распахнутое окно, и внизу стонали и матерились, и залаяла какая-то собака, и…
* * *…и Родионовна решила, что он должен повесить этого самого тряпичного ангела почему-то обязательно перед работой.
Он не спорил. Кто же спорит с беременными?!"
"Из ее затеи вышла целая эпопея, и в результате они поссорились. Хохлов кричал, что опаздывает на работу, Родионовна тоже повизгивала в том смысле, что и ей бы неплохо на службу, а Хохлов спрашивал, какого тогда рожна нужно вешать этого ангела непременно в девятом часу утра, а она отвечала, что больше ни минуты не может прожить без него, подвешенного к потолку.
Хохлов покорился. Кто же спорит с беременными?!
Ангела он повесил, и уехал на работу злой как собака, и весь день думал о том, что поссорился с Родионовной.
В середине дня Хохлов бросил работу и поехал к ней, в ее переводческое бюро, и они наскоро помирились, стоя в дверях старинного особняка в центре старой Москвы, где она работала.
