– Эта тень в небе на фотографии… А снимок сделан в тот самый день, когда вы сорвали ритуал мертвых шаманов!
– Ты думаешь… – Луиза едва не задохнулась от поразившей ее догадки. – Верховная Мать Змей вселилась в Ирину?! Еще тогда?
– Она же Алабастр, и об этом все знают! Что, если старуха действительно все это время скрывалась в ее теле?
– Но Ирина мертва, утонула в Змеином озере…
– А если нет? – предположил Клим. – Мать Змей слишком могущественна, она никогда подобного не допустила бы. А если все это лишь часть какого-то дико изощренного плана?
– Об этом нужно немедленно сообщить руководству академии! И ребятам! И Тимофею! – забеспокоилась Луиза. – Вдруг он встречается с ней, а вовсе не с Лизой!
– Нужно торопиться, пока не стало слишком поздно.
Платон Евсеевич Долмацкий вошел в палату дочери. Сначала он думал, что Серафима спит, но, обойдя больничную кровать, увидел, что глаза девушки открыты. Она лежала на боку и затуманенным взглядом следила за красным туманом, клубящимся за окном.
– Сима, – тихо позвал Платон Евсеевич.
Девушка слегка повернула голову.
– Папа, – тихо ответила она.
– Наконец-то ты пришла в себя!
Долмацкий взял ее прохладную руку и обессиленно присел на край кровати.
– Как же ты меня напугала, милая, – прошептал старик, едва сдерживая слезы. – Для любого родителя нет ничего хуже, чем похоронить своего ребенка… Дети не должны уходить раньше своих родителей, таков закон бытия. Не знаю, что со мной стало бы, если бы ты…
– Я в порядке. – Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.
Лоб Серафимы покрывала испарина. Платон Евсеевич знал, что ее накачали сильным обезболивающим.
– Не волнуйся обо мне… От меня только что девочки вышли, Маринка Дасова и Алиса Василисина. Принесли мне мандаринов, да только вот у меня совершенно аппетита нет. И даже не знаю, когда снова появится…
– И зачем только ты вернулась в Клыково? Сидела бы себе в Санкт-Эринбурге, ничего бы не произошло! – воскликнул Платон Евсеевич.
– Но я хотела вернуться сюда…
– Из-за этого парня?
– Из-за него, – не стала лгать Серафима. – Ты не понимаешь, как много он для меня значит…
– А он сам это знает? Достоин ли он тебя? – нахмурившись, спросил отец.
– Я люблю Клима, – шепотом ответила девушка и замолчала, силясь отдышаться. – И он любит меня. Ты должен нас понять… И принять! Если и сам любил когда-нибудь…
– Любил, больше жизни, – вздохнул Платон Евсеевич. – Твою маму.
