Как у тех скаковых лошадей, которые кажутся слишком хрупкими, чтобы перепрыгнуть препятствие или скакать галопом.
– Мне бы хотелось, чтобы ты спел для меня, – сказала Тео, наблюдая, как розовый свет, проникая в окно, играет на обнаженном теле Джеймса.
Он тяжело вздохнул и проговорил:
– Ты же знаешь, что я ненавижу петь. – Мать Джеймса любила слушать, как он пел, но после ее смерти он совершенно перестал петь. Если не считать пения в церкви.
– А ты сделаешь это для меня? – Тео захотелось испытать свою власть над ним.
Он перекатился на спину и снова вздохнул:
– Может, попросишь что-то другое? Ведь спеть может каждый. – В его голубых глазах появился сладострастный блеск, который она уже научилась распознавать.
– Нет, это абсолютно исключено, – заявила Тео.
– Но вряд ли я сумею вспомнить что-нибудь, кроме церковных гимнов и псалмов.
Она потянула его за руку.
– Иди сюда, сядь со мной. – Тео прислонилась к изголовью кровати. – Спой мне песню, которую так любила твоя мама. Старую песню времен королевы Елизаветы. – Она затаила дыхание. Исполнит ли он ее просьбу?
– Песня к Селии, – безучастно произнес Джеймс. Он посмотрел на жену и вдруг улыбнулся. Потом вскочил с кровати, встал перед изголовьем, сделал глубокий вдох и запел:
Сердце Тео сладко замирало в груди, и ей казалось, что голос Джеймса являлся как бы частью его самого – идеальный голос, исходящий из идеального тела.
Внезапно он умолк, потом сказал:
– Пой вместе со мной.
Тео не очень-то хорошо пела, но, как и всякая благородная леди, была хорошо обучена. К тому же в сочетании с голосом Джеймса ее собственный звучал гораздо приятнее.
Пока они пели, стало значительно светлее, и лучи солнца янтарными солнечными зайчиками прокрались на покрывало.
Когда же песня закончилась, Тео чувствовала себя такой счастливой, что не могла произнести ни слова. Джеймс нежно поцеловал ее в ушко.
– Если ты когда-нибудь хоть кому-нибудь скажешь, что я пел для тебя, я расскажу твоей матери, что ты ходила на девонширский бал без сорочки.
Уже не в первый раз Тео подумала, что его мать оказывала сыну плохую услугу, заставляя его каждый вечер петь в гостиной. После всех этих представлений он был уже не в состоянии радоваться своему дару.
– Обещаю, – сказала она. – А ты будешь петь для меня каждое утро?
Улыбка засияла в его глазах, но не тронула губ.
– Только после таких ночей, как эта, – прошептал он.
Затем Джеймс вернулся к себе в комнату, оставив пустоту в ее постели.
