То были раны по всему телу, ибо каждый прикладывал лепту свою, чтобы повязаться кровью в едином преступлении.
А нынче один, верный и милосердный удар.
Всё прекратилось слишком резко. И мысль всякая смолкла.
Иоанн отвёл взгляд от покойника, отойдя прочь.
Малюта было поглядел на иную камеру с запертой наглухо дверью.
- Нет, - отозвался Иоанн.
Владыка не мог поверить, что мог узреть тело Алексея, но боле – выше его сил.
Скуратов с поклоном внял царской воле.
Прежде чем покинуть подвал, Иоанн уставился на Скуратова пустым взором.
- Спасибо, добрый мой Малюта, что сделал это заместо меня.
…
Это была очень длинная ночь.
Иоанн стоял на коленях перед святыми образами. Молился ли владыка – ему самому не было ведомо. Но боле обращаться было не к кому, кроме безжалостно безмолвных образов, благословляющих всякое начинание.
Церковь принимала Иоанна, как принимает всякого грешника, но холодные стены не приносили ни утешения, ни смирения. Даже бесы отступились, и лукавые тени мерно дрожали от слабого света свечей, и никакая душа, ни живая не мёртвая, не снизошла к Иоанну в ту беспробудную ночь.
И так длилось столько, что Иоанн уже отчаялся ждать, когда уже небосвод в высоких окнах поддастся ранним сумеркам. Ведь даже зимние северные ночи когда-то должны смениться рассветом, но не в сей раз.
Иоанн чувствовал, как блаженное и желанное беспамятство сражает его. Всё стихло.
Владыка предался укутывающему небытию, пав на голом холодном полу, и будь на то его собственная воля – не пробуждался бы.
…
Малюта предстал пред своим владыкой.
Иоанн сидел на троне, и будто бы силы окончательно покинули владыку. Его руки, унизанные тяжёлыми золотыми перстнями с кровавыми камнями, безвольно лежали на подлокотниках."
"Царские очи казались ужасающе пустыми и бесстрастными. Этот нечеловеческий холодный и беспощадный взгляд пронзил Малюту насквозь.
- Что же сделалось? – вопрошал Иоанн, и речь его была медленной и тягучей.
Скуратов поклонился.
- Токма сын признал, кудой вы едете, сделался сам не свой, - доложил Малюта, - Данилыч, царствие ему, - Малюта перекрестился, - решился было потолковать с отпрыском с глазу на глаз. Видать, они повздорили о чём – нынче уж не сыскать. Да, видать, повздорили славно… Кто ж мог подумать, да что б…
Скуратов смолк, украдкой глядя на царя.
Та непоколебимая отстранённость в царском взоре покоробила даже Григория. Опричник сглотнул, видя пред собой бездушное величие, нежели человека из плоти и крови. Иоанн с ужасающем равнодушием внимал своему слуге.
- На сей раз мы не поспели из растащить, - коротко молвил Скуратов.
Иоанн едва заметно развёл руками и глубоко вздохнул, постукивая пальцами по подлокотнику.
- Отец Филипп убиен, - молвил владыка.
Скуратов перекрестился, выдержав на себе государев взор.