Царь резко поднял череп над головой и злобно разбил об каменный пол. Презрительным жестом владыка велел вымести весь этот сор.
…
На Белоозере неторопливо занималась весна.
Монастырские стены приняли себе нового брата. Послушник был молчалив и угрюм. Он не называл своего имени.
При постриге он кротко попросил нынче служить под именем Божьего человека Алексея, и настоятель дал на то благословение.
Отец Алексей, право, был молчалив, и вот уже два месяца жил в обители, но прослыл человеком скверного нрава.
Он был ленив и празден, и настоятель никак не мог принудить прибывшего к труду. От парня не было толку на службах. Молчаливый и тихий, он не пел в хоре, не читал молитв, как бы того не добивались святые отцы.
Юноша исправно вставал к заутренней, знал весь порядок службы, но никогда не молился вслух.
Молодой монах не боялся ни побоев, ни колодок, и заточений крохотной кельи, призванной смирять гордый дух.
Напротив, он ел до того мало, что братия заподозрила, как бы юноша не воровал ночами, али ещё когда, как шанс подвернётся, но все старанья изловить были тщетны.
Ночью Алексей не закрывал своей кельи, и монахи видели его, забитого в угол, взирающего пустым стеклянным взором в пустоту."
"Порой посреди ночи парень сам выходил в коридор, оглядывался, и чёрт знает, кого ожидал увидеть, а всяко, попросту возвращался в свою келью.
Через два месяца настоятель отставил всякую мороку, и решился не мучить ни себя, ни прочих монахов братии. Отец Алексей получал свою скудную трапезу и молился вместе со всеми, но на сим его деяния были окончены, и парень выглядел боле бледной тенью, нежели человеком из плоти и крови.
Весна делала дни всё длиннее и длиннее. Когда звонарь взошёл на невысокую колокольню, он исправно приступил к своему долгу. Мерный призыв медных колоколов раздавался до Белоозёрска, до зеркальной глади холодных вод, по здешним молчаливым лесам.
Ровный звон лился до тех пор, пока звонарь с ужасом не отпрянул, завидев фигуру нелюдимого отца Алексея – молодой монах был на колокольне всё то время, стоя холодной тенью.
В монастырской братии только и знали, что юноша перешёл дорогу опричникам, и всё не могли дознаться, в чём дело. Сам отец Алексей от всяких расспросов делался вовсе жутким. Его взор становился неподвижным и мёртвым, он упрямо глядел, не отводя очей. Всяк, кто и горел расспросами, отступался, боясь той истины, что скрывалась за сим взором.
