Иной раз отец Алексей отвечал кривой недоброй ухмылкой, глухим сорванным смехом или присвистом. Толку в том, ясное дело, никакого не было.
Так никто во всей обители правды-то и не дознался. Было даже какое-то убогое снисхождение к полудурошному отшельнику.
Отец Алексей любил уединение. Его часто заставали за бестолковым разглядыванием ладно бы, цветущего нежного сада али озёрного берега – молодой монах мог пялится попросту в стену. Он не отзывался на нынешнее своё имя, и даже прикосновение не всякий раз помогали воротить монаха из его гнетущей отрешённости.
…
Стояла приятная майская ночь.
Отец Алексей не спал, но и едва ли то состояние блуждание духа и рассудка можно было назвать бодрствованием.
Его светлые глаза опухли от слёз. Угрюмые ночи так и пробивали на какую-то тягучую тоску. Юноша изучился плакать тихо, так, что при открытой двери никто не слыхал тихого всхлипа. Всё дело было лишь в том, чтобы совладать со своим дыханием, а там уж дело за малым.
Мысли были до пугающего тихими.
Далёкие шаги.
«Взаправду?»
Юноша свёл брови, чутко прислушиваясь.
Раздался оглушительно резкий удар, точно дверь соседней кельи была выбита.
Пугающий гул раздался эхом по коридору, и страшный удар послышался снова, и снова. Юноша сглотнул, слыша отдалённые крики спросонья.
Дверь в келью была и без того отворена, и длинная тень явилась на пороге, а за нею явился и её хозяин.
В царящем кромешном мраке всяко безо всякой ошибки признавался нынешний первый опричник при дворе, чёртов рыжебородый Малюта.
Мгновение, и всё застыло. Отчаянный стук собственного сердцебиения затмил юноше любую мысль. Разум гудели, и кости взвыли сызнова.
Сколь нежданно грянул суровый опричник во святую обитель, столь же нежданно пошёл прочь, продолжая выламывать дверь за дверью.
Юноша лежал не шевелясь, слыша мерный грохот, порой сопровождающийся далёким криком.
Наступила тишина, и вскоре мимо и без того открытой кельи вновь прошла фигура Малюты, мельком заглянула, прежде чем покинуть святую обитель.
На утро монахи были угрюмы, да переглядывались друг с другом, боясь обмолвиться и словом.
Лишь отец Алексей с отрешённой насмешкой ведал боле прочих, али уж вовсе рехнулся – что, в целом, довольно славный исход.
…
Трапезная исполнилась своего обычного шуму.
Покуда братия вкушала свою пищу, Алексей, которого уж прозвали Нелюдимым, осторожно брался за ложку, но вместо того, чтобы приступить к своей похлёбке, сжимал кулак, как будто пытаясь проверить, какова нынче его хватка.
