Сделалось пять блинчиков, прежде чем камень пошёл ко дну.
Позади них, укрывшись в прохладной тени, отдыхали две лошади Генриха.
Фёдор безуспешно пытался сжать камешек в руках, но пальцы не слушались. Генрих со скорбью примечал это, как приметил и седину в волосах юноши, а ведь ему было едва ли двадцать.
- Я взял твой след с самого кремля, - молвил немец, садясь у берегу рядом с Басмановым.
Фёдор поднял взгляд и сглотнул.
- Ты видел жену мою? Али сына? Что с сыном моим? – вопрошал юноша.
Генрих глубоко вздохнул, и перевёл взгляд на озёрную гладь.
Его взор был угрюм, и красноречивей всего нёс страшную весть. Фёдор едва-едва взглянул на друга мимолётной украдкой, но разум сделался слишком проворен.
Больная правда резанула глубоко в душу, и стало сложно дышать.
Фёдор стиснул зубы до скрипу, и сам не ведал, какой жуткой улыбкою дрогнули его уста.
- Мне, право, жаль, Тео, - молвил Штаден.
Басманов стиснул зубы, и едва мотнул головой, попросту не веря услышанному, ибо никак не могло быть правдою.
Фёдор глубоко выдохнул, невольно обхватив себя руками. Взведя взор к небу, юноша сглотнул, не заметив, как сильно прикусил губу.
После хриплой усмешки, Басманов мотнул головой, провёл рукою по лицу и уставился на озеро. Слабый ветерок трепетно ласкался с чистой гладью. Вдалеке плавали птицы – отсюда и не разглядеть, какие.
Фёдор чуть прищурил взор.
- Об Вяземском какие-то вести есть? – вопрошал юноша, глядя, как на озере всё гуляет рябь.
- Нет, - пожал плечами Генрих, - в опале токма он.
От ищут всё.
Фёдор вновь хмуро вздохнул, и, стиснув кулаки, всё же решился.
- А Малюта? – спросил Басманов.
Штаден сплюнул.
- Жив, мразь, на месте. Куда денется, - процедил сквозь зубы Генрих.
Фёдор хмуро отмахнулся.
- Плевать, - сиплым и обессилевшим голом молвил он.
Генрих приобнял друга за плечо, и Басманов ощутил какую-то страшную, забытую дрожь в своём теле. Страшное волнение, задушенное, зарытое где-то, откуда оно не должно было выбраться, вновь подняло голову и гнусно впилось в сердце.
Фёдор с глубоким вдохом унимал то холодящее волнение, заламывая свои холодные руки.
Генрих, слыша дыхание Басманова, видя, как расширяются его ноздри, пуще прежнего взялся за плечо друга. Немец положил свою руку поверх сплетённый рук Фёдора, удерживая лихорадочную дрожь. Тихий шёпот немца заверял на каком-то среднем наречьи – не то русском, не то латинском, что всё образумится и будет славно.
