Дракою то едва можно было назвать, хотя оба мужика не скупилися на мощь ударов своих, да не били по лицу, не драли волос, да про оружие и думать забыли. Афанасий Вяземский, насмеявшись вдоволь, принялся разнимать их.
В тот миг и появился князь Кашин на пороге. Иоанн заприметил фигуру его ещё до того, как князь вышел из-за полумрака коридора. Сразу же государь следил взглядом своим за ним, покуда пришедший приблизился к трону и отдал низкий поклон.
Фигура его терялась в пестроте кружащихся лихих дураков. Верно, не приметил никто его появления, кроме Ивана Булатого. Уж этот-то опричник всё веселился на пиру, да поглядывал на дверь, всё выжидая друга своего.
- Будь гостем на пиру опричников моих! – радушно произнёс царь, плавно и величественно разводя руками своими.
Кашин взглядом окинул роскошную трапезу. Приметил лицо Булатова, а с тем точно вдохнулись силы в грудь князя. Твёрже на ногах он держался пред великим царём. Под взором царя оказавшись, под этими тяжёлыми глубокими глазами, которые безмолвно вершили судьбы, склонил голову Иван.
- Со скверными вестями я, великий государь. – сразу приступил князь, приподняв лицо своё.
Тепло и радость сошло с лица государя, сменившись природною жестокой суровостью. Музыка не стихла, но поумерила свой пыл. Царь тяжело вздохнул, откинув голову вверх, прикрывая глаза свои веками.
Подперев голову рукою, он барабанил пальцами второй руки по подлокотнику трона своего. Взгляд Иоанна застыл на князе, и выражение то становилась внешне бесстрастное, да таящее под холодную маскою своей великий гнев и великую ярость.
- Излагай же, Ваня. – со вздохом велел Иоанн.
- С превеликою болью в сердце, не жажду я ни наживы, ни награды, молвить должно мне – воры приблизился лукавством к тебе, великий, светлый и добрый государь наш! – произнёс Кашин, ударив кулаком в грудь свою, да склонившись в поклоне.
Разразился стол перекликами да бранью, но прерваны были все разом – то ударил царь кулаком своим по столу.
- И кто же, - спросил Иоанн, понизив голос свой, - из собравшийся здесь, коим отдал я сердце своё, коих возлюбил, паче братьев? На кого же укажешь мне, княже?
От этого голоса, низкого, но звучного и глубокого, прошибал холод не только у Ивана Кашина. Опричники, мгновение назад пировавшие, да дерущиеся потехи ради, ныне замерли.
Князь сглотнул, чувствуя, как горло его пересохло. Собравшись с силами, медленно обернулся он на Фёдора Басманова, что сидел, как и прежде, облокотившись спиною ко столу, закинув ногу на ногу.
