Она летела, как на стометровой дорожке, запрокинув голову, быстро и четко работая отставленными локтями, с силой выбрасывая вперед ноги… Маша остолбенела – это уж было вовсе странно. Бежать следом? Абсурд. И зачем это делать? Она и так знала, куда приехала женщина, куда она привела ее. «И все же, – подумала Маша, – почему она не оторвалась от меня в метро? Это было куда легче сделать, хотя бы в том переходе… Это было бы для нее не так опасно. Зачем она привела меня сюда, почти к себе домой? Или ей наплевать? Но она же не знает, сколько я всего знаю о ней. Она же не знает, что мне известен ее дом. Она должна была меня бояться. Она не должна была вести меня сюда. Ни черта она обо мне не знает, зато я знаю, знаю!»
Голубой плащ исчез в одном из дворов, но Маша понимала – это уловка, чтобы сбить ее с толку. Этой женщине был нужен совсем другой двор, и Маша, не торопясь, пошла прямо туда. Идти было недалеко. Вот он – знакомый дом. Обыкновенный, серый хрущевский дом, в пять этажей. Деревья в убогом палисаднике, свет фонарей на асфальте, исчерченном классиками. Маша остановилась у нужного подъезда, подняла голову, отыскала взглядом окна на пятом этаже. Окно кухни светилось. Женщина была уже там. Надо было уходить отсюда, или же решиться и зайти в подъезд. Правая туфля жала невыносимо, Маша с трудом ступала на эту ногу. Она постояла, глядя на светящееся окно, потом медленно подошла к подъезду и потянула на себя дверь.
На пятом этаже было две двери. Ей пришлось ухватиться за перила – и виновата в этом была не стертая нога. Еще немного, она чувствовала, – и огромная волна накроет ее, соленая волна, а ведь она так давно не плакала. Маша спросила себя – как давно? И ответила почти сразу: «Двенадцать лет». С тех самых пор, как она бросилась бежать вниз по этой самой лестнице, из этой самой квартиры, перед дверью которой она сейчас стояла, – тогда она заливалась слезами, ревела от стыда, боли и ужаса и до сих пор чувствовала на себе взгляд той женщины, и взгляд Игоря – матери и сына. Они стояли и смотрели на нее, когда она приподнялась на диване, шаря рукой по своей обнаженной груди, пытаясь застегнуть оторванные пуговицы на блузке, открывая рот, чтобы что-то сказать, но слова тоже оторвались, рассыпались, как пуговки от блузки, и попробуй-ка, найди их, когда на тебя так смотрят… А потом было общежитие, и был Иван, и запах перегара на кухне, и грязное постельное белье, и мутное зеркало в ванной по утрам, когда она собиралась на работу, и любовники – пять или шесть, один за другим, что в общем-то немного для молодой женщины, потерявшей сердце. Но она больше не плакала, отчего ей было плакать?
Маша протянула руку и нажала кнопку звонка.