Автор
Прошка с грудью перехватывает дыхание, несется по улице в темноте. Крики "Дердзи его!" разносятся за спиной. Оставляя позади след от бараньей ноги, он стремительно мчится к переулку, надежды что их заметят лишь благодаря ударам сердца. Удавятся ли китайцы из-за маленькой порции мяса?...
А помру – и все, что накопил, ему оставлю. Он будет жить и меня добрым словом поминать. Поди плохо?»
Долго думал Пакомир и наконец решился. Подозвал однажды мальца к себе да и спрашивает:
– А что, – говорит, – Лочок, тяжело ли тебе на свете живется?
А мальчишка отвечает:
– Ой, дяденька Пакомир, тяжело.
– Небось, иной раз по цельному дню хлебной крошки во рту не держишь?
– Бывает, что и по три дня не держу, дядька Пакомир.
– И в подклетах да подвалах, чай, ночевать не сахар? Сыро ведь?
– Сыро, дяденька, – отвечает Лочок.
– Да вот, – сказал тогда Пакомир, – хочу тебя к себе жить позвать. У меня изба большая, пятистенная. Для одного чересчур просторная. Ты как? Согласен?
Лочок подумал-подумал да и говорит:
– А чего ж, ты, Пакомир, мужик хороший. Я давно про такого батьку мечтал. Ты меня наказывай, но не бей, и я тебе хорошим сыном буду.
– Так, значит, согласен?
– Согласен, – кивнул Лочок. – Ты сейчас ступай домой, а я вечером к тебе приду.
– Отчего ж не прямо сейчас?
Лочок засмеялся.
– Ишь, какой скорый. У меня в подклете вещи. Опорки, штаны, охотничья куртка.
– Так ведь дырявое все!
– Дырявое, да мое. Ступай домой, а я еще дотемна к тебе жить приду.
На том и разошлись.
Обрадовался Пакомир, что одиночеству его пришел конец. На радостях накупил на торжке лакомств: пирожков с мясом и кашей, медовых хлебцев и даже сладкого петушка.
Дома выложил Пакомир всю эту роскошь на стол и стал ждать своего нового сыночка. Час ждет, другой ждет, а потом слышит – кто-то тихонько в дверь скребется.
И вспомнилась вдруг Пакомиру ни с того ни с сего старая сказка. Про то, как устроили охотники на медведя облаву и отрубили ему лапу. Одна старушка выпросила себе у охотников эту лапу, срезала с нее шерсть и ободрала мясо. Мясо сунула в котелок с водой и поставила вариться, а сама села на медвежью кожу и стала прясть его шерсть.
И вот сидит она ночью у окна, прядет шерсть и вдруг слышит – а за окном голос:
– Скирлы, скирлы, скирлы!Идет медведь в деревнюНа липовой ноге,На березовой клюке.И земля-то спит,И вода-то спит,Все по селам спят,По деревням спят,Одна бабка не спит,На моей коже сидит,Мою шерстку прядет,Мое мясо варит.Испугалась старуха, отложила челнок, соскочила с лавки. Открыла посредь горницы погреб, задула свечу, а сама спряталась за шторку и стала ждать.
