Нередко обедали вместе, а иногда даже и завтракали. Шутливые дискуссии вроде той, когда мы дружно составляли объявление об ищущем мужа гареме, стали частью нашей повседневной жизни. Кроме того, Ренцо, похоже, пробовал за мной ухаживать. Абсолютной уверенности в этом у меня не было: в принципе, все его поступки можно было расценить и как дружеский жест. Однажды он подарил мне срезанную в саду розу. В другой раз всучил какие-то экзотические фрукты, название которых я так и не запомнила. Сказал, что какая-то родственница прислала ему целый мешок, так что один он не справится. А однажды принес мне прямо в библиотеку горсть южных сладостей, заявив, что на мою худобу и бледность боязно смотреть. Дальше таких жестов кастелян не заходил, и это меня радовало. Даже не потому, что я имела что-то против Ренцо. Он был по-своему симпатичен и привлекателен. Но больше всего на свете я стала ценить спокойствие.
Было, однако же, кое-что еще. Одно «но», стоявшее как между мной и Ренцо, так и между мной и полноценным спокойствием. Это препятствие звалось Данте. Дон Эльванди сдержал свое слово и ни разу со времени нашего памятного разговора не вышел за установленные мною рамки. Он не пытался ни домогаться, ни ухаживать и вообще, похоже, начисто игнорировал меня как женщину.
Казалось, тут бы мне и обрадоваться, но – увы. Что-то внутри меня отказывалось мириться с таким положением дел.
И этому «чему-то» всякий раз становилось обидно, когда мое особенно красивое платье или удачно уложенные волосы замечали все вокруг – но только не он. Лишь однажды, когда я сделала совершенно новую, непривычную для здешних жителей прическу – заплела волосы в косу и уложила на голове наподобие короны, – он, проходя мимо, на мгновение остановился и сказал:
– Раньше ты так не ходила. Тебе идет.
Но это было сказано холодным, бесстрастным тоном. Не комплимент, а констатация факта.
Нет, не могу сказать, что Данте был со мной особенно холоден. Он проявлял ко мне вполне дружеское отношение – в рамках своего темперамента, который, конечно, радикально отличался от темперамента того же Ренцо. Последнее, кстати, по-своему удивительно, поскольку чисто внешне эти двое были довольно-таки похожи. Оба – классические южане: смуглые, черноволосые, кареглазые. У обоих – четко очерченный подбородок, прямой нос и специфический разрез глаз, опять-таки характерный для жителей юга. И при всем при этом энергичный, неунывающий Ренцо, хоть и отнюдь не был мне противен, не вызывал во мне столь сильных эмоций, как его друг. Хотя, сложись все наоборот, жизнь могла бы оказаться значительно проще.
Я много раз повторяла себе, что все дело – в чувстве благодарности, которое не следует путать с чем-то большим.