Замки и мрачные коридоры гигантского замка переполняют ароматом древесины и старой парфюмерии. Горничная Диана чувствует запах соблазнительной викторианской элегантности, которым окутан хозяин замка. Кажется, каждый камень затачивается в сексуальном угаре, пока она осторожно отступает от его приглашающих ласк, не желая нарушить неписанные правила чистоплотности монастырского образа жизни....
Я бы тогда сама справилась, а потом ещё б и «поучила» в лесу всю честную братию, как умею: они на охоту в наши края прибыли, вот и продлилась бы та охота на седмицу-другую-третью дольше запланированного, но уж больно красиво их тогда Олаф отделал, я даже от себя ничего «добавлять» не стала. Так, пара заговоров на мужскую несостоятельность, но разве ж это наказание? Уверена, мне столько девушек сказали бы спасибо, если б узнали. Да и сами «дворянчики» благодарить должны, что избавила от нездорового желания женщин бесчестить.
Мне тогда тринадцать было, Олафу - восемнадцать. Тогда он и сказал, что будет ждать, пока в возраст войду, и дядюшке богатый выкуп заплатит, чтобы в дом свой хозяйкой меня ввести. Я посмеялась, конечно.
Но, чего уж там, приятно было. Дурёхе тринадцатилетней.
Олаф уже тогда был всех в Горшках выше и в плечах шире.
А я ведь, когда два круга назад уходила, даже не попрощалась с ним.
- Надо будет спасибо сказать, - тихо сказала я. - Когда в следующий раз приду.
- Скажи, скажи, - коротко хохотнул дядюшка. - Может, всю дурь из тебя вышибет и в облаках витать перестанешь, о невозможном мечтать.
Я как стояла, так и замерла с открытым ртом. Что я для дядюшки - открытая книга, и он меня лучше меня самой знает, то не новость совсем, с детства так было.
- Ты о чём, дядюшка...
- Ты мне дурочку из себя не строй.
Я хотела возразить, что не на мужа, а на жениха, но решила, что хрен редьки не слаще и потому промолчала, закусив губу.
Поработать над обновками для мелких так и не вышло. Времени не хватило. Меня дядюшка к речке Дымке проводил и там я, обернувшись речной выдрой, ихшана наловила полный кузовок.
