Утро — это не просто начало дня, а мощная магия, вырезанная в подкорке как гранитная партитура. Моя ненависть к утрам так же сильна и разумна, как чувство колодочника к своей цепи. Без этого напева — весь мир рухнет, словно мельница после потери дров. Я медленно возвращаюсь к реальности, но при этом еще больше утверждаю свою независимость от жесткого графика и радиоанекдотов....
Инспектор-кинолог Юрий Одинцов
Замок на двери в виварий был сбит тяжелым железным прутом. Вот и моталась дверь сиротливо на скрипучих петлях — заходи кто хочешь.
Участковый, помахивая планшеткой-«лентяйкой», не спеша выговаривал худому седоватому человеку в белом халате:
— Ну что за дело: чуть чего — сразу звонить на Петровку! Мы тут без головы, что ли, — и сами найдем. Куда они от нас денутся!
Белый халат смотрел на него с недоверием, тяжело вздыхал, потом досадливо махнул рукой. Тихонову он сказал горько:
— Очень вас прошу — постарайтесь найти! Иначе пропадет труд многих людей за несколько месяцев…
Тихонов улыбнулся:
— Мы всегда стараемся.
А улыбается он, надо прямо сказать, просто замечательно — такую улыбку не наиграешь, в ней спокойная усмешка над самим собой, и обещание подсобить, когда совсем тесно станет, и участливое понимание чужой маленькой беды. Мне кажется, что Стаса должны сильно женщины любить — в нем есть какая-то интересная недосказанность, волнующая закрытость чувств, когда кажется, что все слова уже произнесены, все ясно, а он все-таки последнее слово оставил, не разменял в горячке встречи.
— Украденные кролики входят в три контрольные группы, на которых мы фиксируем воздействие препаратов… Пропали результаты наблюдений двух лабораторий.
— Экспериментальные препараты безвредны? — спросил Тихонов.
— Абсолютно! Они никак не связаны с инфекционистикой.
Тихонов повернулся ко мне:
— Ну, что, Юрчик, попробуешь? Вся надежда у двух лабораторий на тебя с Юнгаром…
А Юнгар смотрит на меня из машины, в окошко весело скалится. Здесь, в виварии, для него, конечно, запашок сильный, след должен долго держать, если они на машине не уехали.
— А какие у вас соображения, Станислав Павлович? — спрашиваю я.
— Соображения? — задумчиво переспрашивает Тихонов, расхаживая между пустыми клетками.
— А может быть, мальчишки?… Очень даже может быть, — говорит настырным голосом Задирака.
— Мальчишки? Не-ет, это вполне взрослые воры.
— А почему не пацаны? — въедается дальше Задирака.
— Сколько пропало из вивария клеток? — поворачивается Тихонов к белому халату.
— Четыре.
— Стас, а почему ты уверен, что это не мальчишки? — спрашивает врачиха Маргарита Борисовна.
